Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

Джерико Браун

СКАЖИ СПАСИБО СКАЖИ ИЗВИНИТЕ

Я не знаю, вы тут за тех или за других,
Но лично я здесь ради людей,
Работающих в продуктовом, который светится по утрам
И закрывается на уборку к ночи,
Вход прямо с улицы, в городах, чьи названия
Я не знаю, как выговорить,
В городишках настолько мелких, что не поставишь мою большую чёрную
Машину, и наконец в любой совсем уж дыре
В Канзасе, где если в школу пошёл,
То уж не обойдёшься без похода с классом, хоть одного,
На скотобойню. Мне же нужно всего-ничего: обтянутый кожей
Томик, коктейль с лавандовым джином, хлеб
Настоящий, потому что я как попробую, сразу могу сказать,
Как его пекли. По-моему, нам надо бы заново решить для себя,
Что значит — быть народом. Мне сегодня Америка
Не по вкусу. У меня, скажу вам, ПТСР
Насчёт Господа нашего. Спаси, Господи, этих людей,
Работающих в продуктовом. Они ведают, что капелька шика и блеска —
Это очень много шика и блеска. Они ведают, чего стоит
Самым старшим из нас просто поесть. Сохрани
Всю мою любовь, а всю мою речь не надо. Прежде чем
Встретиться с ними, я рисую себе мушку на левой скуле,
Добавляю шарма в улыбку, которой они не увидят
У меня под маской. Я ухмыляюсь, или лукавлю, или, может,
Нацепил звериную пасть. Я вообще-то ем диких животных,
Тогда как некоторые из нас росли, уже зная,
Что такое ньокки. Людям, работающим в продуктовом, до этого дела нет.
Они говорят: Спасибо. Они говорят: Извините,
Теперь у нас не бывает машинного масла, — с настолько весомой скорбью,
Что можно её потрогать. Давай. Потрогай.
Ещё рано. Уже поздно. Они уже вымыли руки.
Они вымыли руки ради тебя.
И теперь на автобусе едут домой.

2020
Перевод с английского — — — — — — — — — Оригинал этого поста размещён в авторском блоге https://dkuzmin.dreamwidth.org/ Комментирование постов автора происходит там.

Профпригодность



Насчёт Кролика (предположительно обсессивно-компульсивного) и трагической неполноты совпадения с ним. Я, собственно, полагал, что знаю, откуда эта неполнота проистекает: «А что подумал Кролик, никто не узнал, потому что он был очень воспитанный», — это, безусловно, то главное, чего в милновском персонаже никак нельзя отнести на мой счёт. Но при ближайшем рассмотрении выясняется, что эта характеристика Кролика присутствует только в иконическом советском мультфильме 1971 года, в самом же переводе Бориса Заходера (сценаристом мультфильма, впрочем, значится тоже он, но, как я понимаю, режиссёр Фёдор Хитрук перетянул это одеяло на себя) ей соответствует, слегка в другом месте, фраза: «Но вслух он этого не сказал, потому что он был очень умный Кролик» (и это тоже не про меня). Ну, а в английском оригинале самого Милна нет ни того, ни другого, так что с аутентичным английским Кроликом у меня никакой проблемы нет — но тема моей возможной идентификации с этим приятным животным уже закрыта давним посвящённым мне стихотворением Александра Левина, разъясняющим разницу между Кроликом и Зайцем, причём наиболее существенная особенность последнего состоит в следующем:

Он, вообще-то, большой, как собака,
и если сунешься сдуру,
выбьет мозги рычагами
своих лошадиных ног.


Вот это, безусловно, тот архетипический идеал, к которому я по возможности в жизни стремлюсь. И как раз сейчас в замечательной книге стихов ирландского поэта Пата Инголдзби, которую замечательно перевела Шаши Мартынова, — первый тираж разошёлся, на второй заканчивается приём заказов, — означенный идеал передаёт мне специальный привет:

...Псы
на старт вниманье заряжены
запрограммированы рвануть
когда лязгнет дверца
и заяц в своем ходу
примется нарастать
как никто в здравом уме
и не видал доселе
ещё и ещё
больше и больше
раздуваясь громадной громадиной
округляясь и набухая
до исполинского
громоподобного зайки
<...>
грохочет грохочет
рокочет и катится вдоль по рельсам
мчит прочь между створок так быстро
что псы повылетали
не успев поглядеть
а как глянули так и сказали: «Страсти-мордасти —
да оно ж тебя слопаить!»
И на попятную сдали тем же путём
визжа на заднем ходу...
— — — — — — — — — Оригинал этого поста размещён в авторском блоге https://dkuzmin.dreamwidth.org/ Комментирование постов автора происходит там.

Вуди Аллен и новая этика (принципы и кейсы)

В этом подробном отчёте о том, как оскорблённая жена 30 лет успешно разрушала дикими обвинениями жизнь своего бывшего мужа, а заодно и своих собственных детей, самое важное место — пол-абзаца про Тимоти Шаламе, юную прекрасную звезду гей-фильма «Назови меня своим именем» (унылого чуть более, чем полностью), который (звезда) после этого снялся у Вуди Аллена, потом публично выразил глубокое сожаление насчёт того, что снялся, а потом признался потихоньку, что так-то он ничего против режиссёра не имеет, но они с продюсером решили, что такое отречение увеличивает его шансы на «Оскар».

Почему это важно? Не потому, разумеется, что молодой актёр являет миру очередной тривиальный пример душевной гнили за прелестным фасадом. Мы не можем потребовать от каждого человека, чтобы у него была совесть. Мы можем лишь требовать от всех соблюдения некоторых общих правил игры. И когда эти правила игры постепенно начинают включать в себя требование солидарности с жертвами, угнетёнными и несчастными, — это значимый и позитивный сдвиг. Мы можем заподозрить, что многим из тех, кто говорит об этой солидарности, в глубине души на несчастных начхать, — но это не столь важно: правильно надетые маски за несколько поколений прирастают, поведение, которое сперва давалось с трудом, автоматизируется, и у сдвига, который изначально возник на уровне деклараций, возникает шанс осуществиться в действительности.

Вопрос в другом. Общественному мнению недостаточно верности принципам на уровне принципов — оно требует её ещё и на уровне прецедентов, кейсов. Ты не можешь быть против домашнего насилия, если не осудил писателя Успенского (и премию имени его). Ты не можешь быть против растления малолетних, если ты не осудил режиссёра Аллена. Ты не можешь быть против харассмента, если не осудил актёра Спейси. Но принцип — это всегда очень высокая степень обобщения, а вариативность прецедентов бесконечна. Никакое единодушие в отношении к принципу не может и не должно гарантировать единодушия по данному конкретному прецеденту — иначе и суда людям не нужно было бы. Суд, который принимает единодушие по прецедентам за верность принципу, обречён штамповать одинаковые приговоры (российский суд, мы знаем, так и делает). Общественная ситуация, при которой невозможно сказать: «Я полностью поддерживаю данный принцип, но считаю невозможным или неуместным его приложение к данному прецеденту», — не укрепляет принцип, а подрывает его, превращая его в бессодержательный лозунг, за которым не может не возникать какой-то иной смысл (никакой лозунг, никакой симулякр не остаётся совершенно пустым: за забором может не быть того, что написано на заборе, но что-то там непременно есть). — — — — — — — — — Оригинал этого поста размещён в авторском блоге https://dkuzmin.dreamwidth.org/ Комментирование постов автора происходит там.

«Нельзя — значит нельзя» (Дело Сергея Князева)

Что хочу сказать вам, дорогие защитники общественной морали, восклицающие «нельзя — значит нельзя» по поводу эротических и прочих неформальных отношений между студентами и преподавателями — не потому, что этот конкретный студент или студентка стали объектом манипуляции и эксплуатации (что вне всяких сомнений предосудительно), а потому что «нельзя — значит нельзя». Я вырос в стране, где существовала статья 121 Уголовного кодекса РСФСР, говорившая мне ровно то же самое: «нельзя — значит нельзя» — и предусматривавшая за это до пяти лет тюремного срока, невзирая на двустороннее добровольное согласие двух взрослых мужчин. Апеллируя к естественной, всем понятной морали. И этот ценный опыт подсказывает мне, что там, где есть конкретный пострадавший, — там должны быть механизмы его защиты. А там, где нет конкретного пострадавшего, а есть некое обобщённое «нельзя — значит нельзя», — это «нельзя — значит нельзя» существует как инструмент общественного насилия над отдельными людьми во имя социокультурных абстракций. И вот этот аспект «новой этики» — самый устрашающий: отдельный человек со своими неповторимыми обстоятельствами интересует её пренебрежимо мало по сравнению с общими интересами тех или иных групп (например, всех студенток, которых потенциально угнетают все преподаватели; или всех афроамериканцев, для которых посягающим на их обобщённые права апроприатором оказывается отдельный конкретный белый юноша с дредами). Ничего особенно удивительного в этом нет, потому что «новая этика» генетически восходит к левой идее, оперирующей сперва групповыми категориями, а потом уже персональными. Я во многом солидарен с левым движением, но не тогда, когда его мишенью оказывается не консерватизм, не национализм, не патриархат и не эксплуатация, а индивидуальная свобода. Притом же на всякий случай напоминаю почти всем участникам этих дебатов, что они, белые западные интеллектуалы, по целому ряду параметров принадлежат к привилегированным социальным группам — и готовность к чекингу своих privileges часто не спасает, когда доходит до дела. А права человека остаются правами человека только до тех пор, пока учитывают всего этого человека во всей его индивидуальности, в противном же случае превращаются в свою противоположность — революционную целесообразность. — — — — — — — — — Оригинал этого поста размещён в авторском блоге https://dkuzmin.dreamwidth.org/ Комментирование постов автора происходит там.

Кудрявцев и «Ведомости»

Вот смотрите, какая грустная история. Было расследование про судьбу газеты «Ведомости», сделанное соединёнными усилиями кучи независимых журналистов и опубликованное в наиболее полном виде «Медузой». Общий смысл этого расследования, если продраться через груду финансово-юридических подробностей, был предельно прост: владелец газеты Демьян Кудрявцев в целях личного обогащения заложил газету банку, принадлежащему «Роснефти», и поэтому теперь «Роснефть», используя этот долг как инструмент давления, уничтожает газету. (Ну, то есть, если б не этот долг, то издавать в России 2020 года крупное независимое медиа можно было бы без проблем, а тут вон как всё вышло.) На следующий день выступает Демьян Кудрявцев (на «Дожде»), отвечает всякое-разное по разным локальным поводам — но среди прочего опровергает главное: долг давно погашен, он фигурирует в документах как непогашенный из-за того, что ещё не опубликована отчётность 2019 года. Это обстоятельство делает общественную значимость всей остальной информации нулевой: раз уничтожение «Ведомостей» происходит не потому, что у «Роснефти» есть накинутая им на шею финансовая удавка, — значит, скрупулёзная история перехода этого актива от одного юрлица к другому никому не интересна, т.к. с реальной судьбой реального издания практически не связана. И что же? «Медуза» публикует свои разъяснения (ответ на ответ), в которых этому центральному факту (подтверждённому и из другого источника) уделены три строчки, а всё остальное — опять какая-то хитроумная бухгалтерия: нет, там было продано не за 10 миллионов, а за 13 миллионов, и бла-бла-бла. А какая нахрен разница? У нас с вами никогда не будет ни десяти, ни тринадцати, а результат медийного шума в том, что ложечки нашлись, но осадок остался. И это снова укладывается всё в ту же стандартную схему новейшего гражданственного хайпа: как назначить главными врагами не действительных врагов (тех, кто истребляет в России независимую прессу), а чуть-чуть недобравших героизма или лояльности почти-друзей (тех, кто сколько-то лет эту прессу пытался сохранить, но ресурсы закончились). А вы говорите — новая этика. — — — — — — — — — Оригинал этого поста размещён в авторском блоге https://dkuzmin.dreamwidth.org/ Комментирование постов автора происходит там.

О политкорректной лексике

Я, пожалуй, вынесу это из комментариев под постом Галины Рымбу в Фейсбуке с наличным перечнем неполиткорректных слов и выражений, вызвавшим очередное рубилово на тысячу реплик, — потому что это ровно та же тема, которой посвящена моя давешняя статья про опрос Левада-центра и ополчившихся на него воинов света. Есть слова и выражения, которые являются дискриминационными и оскорбительными _на самом деле_ — то есть в их структуру как-то встроен соответствующий элемент значения (к таким словам, да, относится слово «гомосексуалист», на борьбу с которым я потратил некоторое количество времени и эмоций). А есть слова и выражения, которые сами по себе ничем не хуже любых других — но по каким-либо причинам вокруг них возникают такие идейные завихрения разной степени мощности. Разумеется, для этого подбираются какие-то будто бы рациональные основания, но при беспристрастном взгляде эти основания совершенно ничтожны. Там, в треде у Галины, одна милая барышня на полном серьёзе объясняла мне, что надо говорить не «трансгендер», а «трансгендерный человек», потому что называть людей прилагательными унизительно, — и её не смущало ни слово «русский», ни то, что тут же рядом требовали использовать слово «бездомный» вместо слова «бомж», ни то, что в русском языке слово «трансгендер» не является прилагательным. По ссылкам из дискуссии мне открылись ранее неведомые бездны про сообщество аутистов, внутри которого насмерть бьются сторонники выражения «аутичный человек» и сторонники выражения «человек с аутизмом», потому что одни считают, что спереди должно быть слово «человек» (иначе все забудут, что человек с аутизмом — в первую очередь человек), а другие — что спереди должно быть слово «аутичный» (иначе все будут думать, что аутизм — такая же болезнь, как любая другая, а это нечто гораздо более важное и сложное), и всё это, естественно, сопровождается чудовищными обвинениями в адрес конкурирующих друг с другом активистских проектов (вишенка на торте: статьи переведены с английского, и русские активисты-переводчики, конечно, совершенно уверены, что если какое-то рассуждение про названия правильно для английского языка, то оно годится и для русского, — даже тогда, когда американский автор одной из статей эксплицитно замечает: «А вот в испанском всё это не работает»). То есть степень разгорячённости дебатов прямо пропорциональна эфемерности рациональных оснований под ними — и это при том, что мера различий в позициях дискутирующих (ну, за отдельными исключениями) вообще-то крайне невелика. К концу дискуссии разговор предсказуемо скатывается к обороту «в Украине», и разные добрые искренние люди говорят: ну как вы можете цепляться за своё «на», когда идёт седьмой год войны!

В использовании того или иного предлога при географическом названии нет никакой уничижительной семантики, это совершенная ерунда — точно так же, как и про многие другие подпадающие теперь под запрет слова и обороты, начиная со слова «негр» (независимо от того, что там случилось вокруг соответствующего слова в американском английском). Но масштаб напряжённости вокруг этой проблемы уже таков (да, на седьмом году войны), что приходится ловить себя за язык и переходить с «на» на «в», — я давно это сделал, хотя без самоконтроля, разумеется, старая норма нет-нет да и прорывается. Однако при этом надо держать в голове, что сам этот тип реакции — не что иное, как массовый невроз, и объясняется он не тем, что в семантике предлога есть что-то не то, а тем, что у массы людей фрустрация от неспособности изменить что-то существенное, и эта фрустрация канализируется в бои за изменение несущественного. Мы не можем прекратить войну — так давайте хотя бы сразимся за предлоги. Глупо с этим не считаться, такова сегодняшняя социокультурная данность, — и да, в каких-то случаях энергия этого невроза вполне способна повлиять на словоупотребление вплоть до словарей. Однако сам этот тип дискуссии на глазах ширится, захватывая всё новые и новые слова, всё новые и новые группы людей и явлений, и постепенно в воздухе сгущается настроение закрепить такую невротическую реакцию в качестве нормы: в любой непонятной ситуации требуйте переименования предмета. Это крайне вредная и опасная тенденция — и совсем не потому, что от этого ущерб языку (язык ещё и не то переживал — кто сейчас помнит, как слово «учитель» пытались вытеснить оборотом «школьный работник», сокр. «шкраб»?). Прежде всего, такая реакция спускает энергию общественного недовольства в свисток. Но главное — попутно она порождает ожесточённую склоку между людьми, чьи позиции различаются незначительно, на радость их действительным врагам. Кто-то в комментариях у Галины совершенно точно вспомнил монтипайтоновского «Житие Брайана» с непримиримой борьбой Народного фронта Иудеи против Иудейского народного фронта, — вот это оно и есть. Братья и сёстры, к вам обращаюсь я, друзья мои: у вас вон там людей строем ведут на распятие — а вы срётесь друг с другом, не с ведущими и распинающими, из-за того, каким термином этих людей лучше называть. — — — — — — — — — Оригинал этого поста размещён в авторском блоге https://dkuzmin.dreamwidth.org/ Комментирование постов автора происходит там.

Семейная сага рода Кривошеиных

В порядке прокрастинации потратил несколько часов на знакомство с поучительной историей семьи Кривошеиных.

• Первое поколение: Григорий Григорьевич Кривошеин (1868—1945), знаменитый тем, что спроектировал Охтенский мост («прекрасен, как Охтенский мост» ©). После революции начал строить Волховскую ГЭС, но был арестован, еле выбрался и со всей семьей уехал в Чехословакию.

Г. Г. Кривошеин с супругой


• Второе поколение: Николай Григорьевич Кривошеин (1893—1968), пошедший по стопам отца и помогавший ему на Волховстрое, а в свободное время переписывавшийся с Циолковским на темы аэродинамики. Уехал вместе с отцом, защитил в Праге диссертацию, а потом перебрался в Латинскую Америку и основал инженерный факультет Национального университета в Парагвае. Затем профессорствовал в Аргентине, а в 1960 году польстился на Оттепель и вернулся в бывшую Россию, прихватив с собой жену и трёх сыновей, молодых инженеров. Но советская власть не пустила его обратно в бывший Санкт-Петербург, а отправила в хрущёвку в Алма-Ату. Потомки пишут, что жена Кривошеина так от этой перемены обстоятельств и не оправилась и спустя несколько лет выпила слишком много снотворного (нарочно или нет — неизвестно), а муж этого не пережил и вскоре последовал за ней. Однако, хотя он и умер в Алма-Ате, улица Инженера Кривошеина есть всё-таки в столице Парагвая Асунсьоне.

Н. Г. Кривошеин

• Третье поколение: Наталия Кривошеин де Канезе (1926—2019), по семейной традиции пошедшая было учиться инженерному делу, но как-то разочаровавшаяся. К тому времени, когда папа, мама и младшие братья собрались обратно в Россию, старшая дочь как раз вышла замуж за Аркимедеса Канезе, основателя парагвайской микробиологии, — и не поехала. И когда она осталась из всего семейства одна — её вдруг озарило на предмет того, чем она хочет заниматься. В возрасте 40 лет она окончила Национальный университет со специализацией по языку гуарани (местному индейскому языку, на котором в Парагвае, в отличие от остальных латиноамериканских стран, все разговаривают: причина этому — своеобразная личность первого диктатора Парагвая доктора Франсии, который в молодости сильно увлекался Жан-Жаком Руссо и потому построил в южноамериканской глуши в начале XIX века нечто вроде казарменного социализма; среди прочего он взял под личный контроль заключавшиеся в стране браки — и предпринял эффективные меры для того, чтобы эти браки были, по возможности, межрасовыми; доктор Канезе, выйдя на пенсию, написал биографию доктора Франсии). За полвека занятий этим языком Наталия Кривошеин стала крупнейшим специалистом по нему, автором грамматик, словарей и т. д. Составила также антологию гуаранийской поэзии.

Н. Н. Кривошеин с испанско-гуаранийским словарём

• Четвёртое поколение: Рикардо Николас Канезе Кривошеин (род. 1955) окончил инженерный факультет, основанный его дедом, и в молодости работал на строительстве плотины Итайпу — крупнейшей в мире ГЭС. Потом он ушёл оттуда и лет 10 писал об этом проекте книги. После либерализации парагвайского режима в 1991-1992 гг. возглавлял первый демократически избранный городской совет Асунсьона, а в 1993 году был выдвинут кандидатом в президенты Парагвая от Парагвайской гуманистической партии и набрал аж 0,17% (две тысячи голосов), но зато в ходе кандидатских дебатов обвинил другого претендента, многолетнего руководителя строительного концерна, возводившего ту самую плотину, в чудовищной коррупции. Стоит ли говорить, что именно этот претендент выиграл выборы, после чего у Рикардо начались неприятности. Осуждённый за диффамацию, он примерно 10 лет боролся с системой, и за эти десять лет его оппонент успел покинуть президентский пост и при следующем президенте оказаться в тюрьме по обвинению в коррупции, так что в итоге Канезе Кривошеин получил-таки свою реабилитацию и 35 тысяч долларов компенсации. Теперь он депутат от Парагвая в общеюжноамериканском парламенте (это примерно как Европарламент, только совсем уж игрушечный).

Рикардо Николас Канезе Кривошеин

Кстати, миссию Рикардо Канезе Кривошеина как борца с государственной коррупцией можно расценивать в кармическом смысле как воздаяние за прегрешения его двоюродного прапрадеда, дядюшки Григория Григорьевича, Аполлона Константиновича Кривошеина (1833—1902), министра путей сообщения Российской империи в 1892—1894 гг., вылетевшего с должности за безобразную коррупцию.

• На самом деле всю эту прекрасную историю следует рассматривать как широкую рамку для знакомства с крупнейшим ныне здравствующим представителем фамилии — Хорхе Канезе (род. 1947), сыном Наталии Кривошеин и правнуком создателя Охтенского моста. Как и его отец Аркимедес Канезе, он возглавляет в университете кафедру микробиологии. А в свободное от этого время сочиняет стихи на зубодробительной смеси испанского, гуарани и португальского. Их я, в отличие от Дугласа Диегеса, переводить уже не возьмусь: вот, судите сами.

IGNOPATRIO

Epa! Dedóndekaraxoxalióéxto?
Paredâo Tamkrexu paredâo!

Pa-parakuaxos temvolos hunidos.
Nu-nuetro vrío nos-jué reprimido.
Ni-ni kurepas ni xankis ni nada.
Ni-ni brazokas ke xurtam kagadas.

Parakuaxos repúvlika o muerte,
Nuestra muerte nos dio-ó livertâ.
Ni opreso-sor(et)es ni xierbos kalientan
do-onde reinan:
u’rror i korruk-xiôm (bis).

kaos en el vana-nal?
Xonxadeyaguaretê!


P. P. S. Ежели кому из романистов не хватает материала для семейной саги — дарю. А услышал я впервые о том, что главная в Парагвае по языку гуарани была русская старушка, от Дугласа Диегеса, спасибо ему.

— — — — — — — — —

Оригинал этого поста размещён в авторском блоге https://dkuzmin.dreamwidth.org/ Комментирование постов автора происходит там.

Сила и система

Я не до конца понимаю, при чём тут карантин в новом эссе Анны Наринской «Дашевский и карантин», поэтому скажу про другое. Половина этого эссе посвящена пересказу статьи Григория Дашевского о Василии Гроссмане, и эту статью Наринская резюмирует так: «Прорвать систему во имя добра значительнее, чем постоянно от неё отгораживаться — тратя весь пыл на это отгораживание, а не на человечность» — поясняя при этом, что статья «направлена против “современной культурной публики”». Я не уверен, что могу выступать от лица «современной культурной публики», но лично от себя хотел бы решительно возразить.

Начинать тут надо с исходного текста Дашевского, который начинает с цитаты из Гроссмана: «Невидимая сила жала на него. Только люди, не испытавшие на себе подобную силу, способны удивляться тем, кто покоряется ей. Люди, познавшие на себе эту силу, удивляются другому — способности вспыхнуть хоть на миг, хоть одному гневно сорвавшемуся слову, робкому, быстрому жесту протеста». И продолжает сам: «Вот эту идею современная культурная публика и считает наивной. Ненаивной, глубокой, беспощадно трезвой нам кажется другая идея — если уж ты угодил в систему зла, то есть практически в любую систему, то нечего дергаться: никакую человечность тут не сохранишь. Или ты вне любых систем, или станешь монстром, никуда не денешься».

Почувствуйте разницу между этими двумя идеями. Гроссман ясно видит, что есть сила — и сила, система — и система: тех, кто испытал эту страшную силу (войну, государственный террор) на себе, трудно понять и судить тем, кто этого не испытывал; тем, кто сидит в тёплой редакции, не удаётся примерить на себя опыт тех, кто на фронте или в лагере. Дашевский говорит о любой системе (и подчёркивает дальше, что «человек всегда часть системы — армии, лагеря, института, редакции») — и любую систему по умолчанию видит как систему зла: «Не пропасть птичка может только одним способом — быть одной, быть невозможным одиноким ястребом из стихов Бродского. В реальности такой взгляд на вещи означает, что человек беспрекословно служит системе — государственной, частной, большой, малой, какой угодно — и одновременно ощущает себя ни в чём не увязшей, парящей надо всеми птичкой».

То есть любая социальная конструкция, по Дашевскому, направлена на обесчеловечивание, а человеческое начало может возникать только как слом социальной конструкции. Я такой подход понимаю, в нём есть нечто фукольдианское, — но, с вашего позволения, в этой альтернативе выбираю Гроссмана. Потому что между лагерем и редакцией по-прежнему есть разница — хотя бы уж потому, что в систему редакции ты волен сам прийти и сам оттуда уйти, а в лагере (включая сюда и страну, превращённую в лагерь) ты сидишь. Когда человеку некуда деться из системы — тогда уже самый минимальный «робкий, быстрый жест протеста» идёт в зачёт. Не то, когда человек по доброй воле и в своё удовольствие идёт в систему — но рассчитывает, что «робкий, быстрый жест протеста» обеспечит ему индульгенцию за всё остальное.

Официальный советский поэт писал оды Ленину и Сталину, колебался с линией партии, не за страх, а за совесть участвовал в растлении тысяч душ, получал свои премии и ордена, но попутно сочинил прелестное стихотворение про цветущий барвинок и замолвил за гонимого словцо на заседании парткома — ура, система прорвана. Подпольный поэт работал в котельной, создавая новый художественный язык, двинулся умом, спился, уничтожил рукописи, умер под забором, оказался в эмиграции, получил Нобеля — подумаешь, экое дело, он просто служил всю жизнь другой системе. Три с лишним десятка лет мы пытались доказать, что второй из этих сценариев в высшем, экзистенциальном смысле успешнее первого — и, кажется, настолько не преуспели, что готовы отказаться от этой идеи. Когда я читаю это у Сергея Завьялова, намекающего на то, что советский-то поэт худо ли, хорошо ли, но трудился для народа, а подпольный — бог весть для кого, — я не удивляюсь; но теперь, насколько я понимаю, и с либерального фланга, а не только с левого, предлагается ревизия?

Возвращаясь к формулировке Наринской, я хочу спросить про слово «значительнее». Для кого и для чего значительнее точечные, однократные прорывы системы, чем следование императиву неучастия? Как устроены эти весы? Если речь идёт о масштабе сделанного в своём деле, то это один разговор, а если о масштабе морального урока, то совсем другой. У нас в сегодняшнем литературном сообществе есть на сей счёт бессменный тестовый кейс: Дмитрий Бак, заплативший за участие в системе (с дальнейшей серией не столь даже и робких и не настолько уж быстрых протестов в виде различных полезных и важных проектов) публичными выступлениями в поддержку российского вооружённого вторжения в Украину. Удалось ли ему, во всеоружии предоставленных в его руки государством инструментов, сделать больше, чем «современной культурной публике», которой осталось только злопыхать в фейсбуке? Очень даже возможно. Но теперь, кажется, предлагается и в этическом смысле считать сделанный им выбор гораздо более правильным и благородным, чем интеллигентское чистоплюйство?

Любопытно, что чуть выше в своем эссе Наринская формулирует другой урок Дашевского (а также Михаила Айзенберга и Михаила Ямпольского — как-то они все, оказывается, бьют в одну точку): «В России уничтожена политика как образ мысли и действия: в первую очередь, потому что всеми силами замыливается любое разграничение, любое понимание “нас” и “их”, любая оформленность этого понимания». Но ведь эти два урока несовместимы. Если нет и не может быть никакого существования вне системы, если система Союза советских писателей и система самиздатских журналов, система НКВД-КГБ-ФСБ и система Хельсинкской группы и «Мемориала» — в равной мере системы зла, то какие же могут быть «мы» и «они»? Могут быть только отдельные спорадические выходы за пределы системы в виде, как говорит Наринская, «просто хорошего дела вне идеологических рамок».

А если «мы» и «они» есть, то давайте не путать. Пускай «они», служа своей системе, в свободное от подавления, угнетения, затемнения и остервенения время позволяют себе «робкий, быстрый протест» (подают милостыню, берут из приюта собачку, совершают прочие хорошие дела вне идеологических рамок) — и пускай, окей, им где-то там зачтётся (Станислав Львовский рассказывал когда-то про эфиопского людоеда, который однажды сделал доброе дело и по заступничеству Богородицы после смерти был прославлен как святой; на иконах эфиопской церкви изображается с недоеденной человеческой ногой). Но для «нас» точка отсчёта другая. А кто хочет для себя «просто хорошего дела вне идеологических рамок» в качестве оправдания своей работы на систему — тем добро пожаловать из категории «мы» в категорию «они».

— — — — — — — — —

Оригинал этого поста размещён в авторском блоге https://dkuzmin.dreamwidth.org/ Комментирование постов автора происходит там.

Адам Видеман

Из «Заразительных сонетов»

Бисер
пропадает,
народ
раскупает

бисер,
возможно,
завтра
не будет

бисера,
перед
свиньями

придется
метать
жемчуг.

Перевод с польского

— — — — — — — — —

Оригинал этого поста размещён в авторском блоге https://dkuzmin.dreamwidth.org/ Комментирование постов автора происходит там.

Адам Видеман

Из «Заразительных сонетов»

Как
люди
культуры
и искусства

остаёмся
на высоте
задачи
и отказываемся

работать.
Пусть вирус
распространяется

в офисах,
на стадионах
и в мозжечках.

Перевод с польского

— — — — — — — — —

Оригинал этого поста размещён в авторском блоге https://dkuzmin.dreamwidth.org/ Комментирование постов автора происходит там.