Category: лытдыбр

Category was added automatically. Read all entries about "лытдыбр".

Инара Кайя Эглите (1948—2020)

ПОСЛЕДНЕЕ СТИХОТВОРЕНИЕ СЕНТЯБРЯ 1972 ГОДА

я буду ждать тебя вечно
и любить тебя вечно
когда луна на убыль
когда луна на прибыль
и когда совсем не будет никакой луны
я буду ждать тебя вечно
и любить тебя вечно
в саду
в саду георгины далии ноготки и флоксы
когда мы расстанемся
то простимся в саду
в саду перед флоксами
в саду где яблоки с яблонь
ночь напролёт
и сливы мягко раскатываются по траве
в саду
но здесь граница города
тут и кончается город
или это как раз то место
где мне можно кричать во всё горло
тихо
в саду с утра так глубока роса
что в ней пропадёшь
и маленькая утренняя звёздочка одна
вполголоса поёт
я не плачу нет это не слёзы
я просто долго долго шла
по заросшим махоньким улочкам
по моему лицу текли дождевые капли
от того дождя что был вчера и позавчера
по первым заморозкам по пелене тумана
по тёмно-рыжим рябинам
я буду ждать тебя вечно
и любить тебя вечно
я только не знаю как будет тогда
когда всё покроется снегом покоем тишью
где мы тогда простимся
когда расстанемся
«К нам идёт осень с маленькими улиточками...»
но улицы полны раздавленных серых виноградных улиток
и собаки гоняют по кругу до отвращения
в настольной вазе цветы засохли
все мои друзья давно уже умерли
один мой друг распоследний
вот сейчас умирает
и я не могу помочь ему
руку не могу протянуть
потому что рука у меня пропала
убежать ли мне
отпрыгнуть ли
нет
я лишь ухожу
на цыпочках
тихо тихо
чтобы не потревожить тебя
под мелкими корявыми корешками
не простившись я ухожу
и буду любить тебя вечно

Перевод с латышского

Инара Кайя Эглите по кличке Том была звездой неформальской латышской тусовки рубежа 1960-70-х годов, участницей перформансов Андриса Гринберга — культовой фигуры среди латышских хиппи — и его получасового андеграундного документального фильма «Автопортрет» (1972). Отдельные её стихи публиковались тогда в периодике, но ни во что не сложились. Составленная из них книга вышла в 2018 году под названием «Крик среди яблок. Пятьдесят лет спустя. Как раз вовремя». — — — — — — — — — Оригинал этого поста размещён в авторском блоге https://dkuzmin.dreamwidth.org/ Комментирование постов автора происходит там.

Бернадетт Майер

Ступая малиновкой

сделай 3-4 шага и замри
взгляни нюхни лизни послушай тронь
есть ли тут что-нибудь съесть?
ой, надо же, тут немного икры
должно быть, это мой день рожденья, ура
должно быть, я очень стара, лет семьдесят
похоже, я уже рассыпаюсь, но я сейчас
сошью себя по кусочкам, долго ли будет держаться?
пожалуйста, возьми кусочек меня домой, они все
нет-войне и не-плати-за-жильё, по правде сказать
запомни: собственность — это кража, всем
достанется всё, другие птицы тоже ступят на этот путь

Перевод с английского

— — — — — — — — —

Оригинал этого поста размещён в авторском блоге https://dkuzmin.dreamwidth.org/ Комментирование постов автора происходит там.

Мария Луиза Мельке

Я ПРОСТО СПРОСИЛА

Двое юных в квартире с высокими потолками и дощатыми полами
сидят на табуретках и покуривают в открытое окно

«Ты бы не хотел сейчас заняться любовью, а?» — спрашивает девушка
«Ну не-е», — отвечает парень, поднимая глаза к потолку

Радио на кухне играет песню про дымовые трубы

«Он же был чернокожий, да?» — спрашивает парень
«Ага, и играл на трубе», — отвечает девушка и тоже поднимает глаза к потолку

А что им с того потолка?
А у потолка высота

Перевод с латышского

— — — — — — — — —

Оригинал этого поста размещён в авторском блоге https://dkuzmin.dreamwidth.org/ Комментирование постов автора происходит там.

Премия «Поэзия»

Итак, завершается предварительный этап выдвижения публикаций журнала «Воздух» на соискание премии «Поэзия». К настоящему моменту участники групп в Фейсбуке и Вконтакте номинировали следующие тексты:

I. Оригинальные стихотворения

Екатерина Симонова. Я была рада, когда бабушка умерла...
Андрей Тавров. Цветок
Денис Крюков. спокойно мне от хлеба...
Денис Крюков. Из цикла "Смотрел на сосны"
Жанна Сизова. Мотет для косатки Талекуа
Дмитрий Зернов. Я видел, как снеслось...
Дмитрий Зернов. Мы практикуем неумелый секс...
Андрей Гришаев. Спилили мальчика...
Андрей Гришаев. Как хорошо целуется в лесу...
Анастасия Векшина. Но в какой-то момент человек-мужик...
Наталия Азарова. Мосты: Экспериментальная теология
Ирина Шостаковская. Нас было четверо на берегу...
П.И. Филимонов. Аквитания


II. Переводные стихотворения

Инга Гайле, перевод Дмитрия Кузьмина. Туман
Джи Лионг Ко, перевод Дмитрия Кузьмина. Брат
Авишалом фон Шилоах, перевод Гали-Даны Зингер. Вопль
Хань Бо, перевод Дмитрия Кузьмина. Время в спальном вагоне

В выдвижении приняли участие заинтересованные читатели — литераторы Лев Оборин, Евгений Никитин, Ярослав Головань, Ленни Ли Герке, Максим Дрёмов, Егор Мирный, Рамиль Ниязов. Только одно стихотворение (Андрея Таврова) было предложено просто читателем — студентом Орловского университета Алексеем Масаловым.

— — — — — — — — —

Оригинал этого поста размещён в авторском блоге https://dkuzmin.dreamwidth.org/ Комментирование постов автора происходит там.

Мой первый фестиваль

Добрые люди из виртуального поэтического фестиваля «Не здесь» предлагают коллегам рассказать об опыте своего первого участия в поэтических фестивалях. Первым поэтическим фестивалем, в котором я поучаствовал, был организованный мною Первый Всесоюзный фестиваль молодых поэтов в 1991 году, о котором я уже рассказывал достаточно (например, в интервью Линор Горалик). Поэтому расскажу-ка я лучше о своём первом международном поэтическом фестивале.

Было это, кажется, в 1999 году. Был такой Александр Карвовский (1933—2005), человек, родившийся в русской семье во Франции и в середине 1950-х по тогдашней наивности вернувшийся на историческую родину; об этой семейной истории, оказывается, есть мемуар его внучки, с множеством занимательных подробностей. Свободно владея французским, он был вполне востребован в СССР как литературный переводчик с русского (примерно чего угодно, от Ломоносова до Маяковского) и в этом же качестве приобрёл известность во Франции, где затем стали уже читать и ценить и его собственные стихи на французском. В российских же литературных кругах его русские стихи, изящный умеренный неоавангард, никто всерьёз особо не воспринимал, и помимо нескольких полусамиздатских книжек едва ли не все его две с половиной публикации случились при моём участии. В виде благодарности он решил поделиться со мной своим символическим капиталом во франкоязычном мире — и устроил мне приглашение на Международный поэтический фестиваль в Генте, постоянным участником которого был сам.

Фестиваль в Генте был детищем бельгийского поэта Артюра Оло (Arthur Haulot; 1913—2005) — сперва социалистического политика и журналиста, участника Сопротивления, потом узника Дахау, потом на протяжении 30 лет Генерального комиссара Бельгии по туризму, возведённого за достижения в этой области в баронское достоинство. Стихи Оло печатались по-русски на рубеже 1980-90-х в переводах Натальи Стрижевской. Этому самому Оло Карвовский впарил меня как молодого поэта с активной гражданской позицией, борца за права геев. Дело едва не сорвалось в последнюю минуту, потому что незадолго до этого случилась у меня ссора с литератором по имени Анатолий Кудрявицкий (это тоже история про фестиваль: на Тургеневском фестивале малой прозы, который я организовал в 1998-м, Кудрявицкий был одним из активных участников, вёл один из вечеров, а в самом конце, когда объявляли лауреатов фестиваля и в числе этих лауреатов его не оказалось, демонстративно встал и вышел из зала, после чего под двумя разными подписями опубликовал в «Литературке» и в «Независимой газете» разгромные отзывы о фестивале; о других подвигах этого забавного персонажа можно прочесть тут, в конце страницы). Узнав о моём приглашении в Гент, литератор Кудрявицкий стал слать в оргкомитет фестиваля письма о том, что я никакой не гей, а женатый гетеросексуальный мужчина и убеждённый фашист, иллюстрируя эти свои утверждения ссылками на опубликованные в Интернете тексты Димы (Вадима) Кузьмина, лидера рок-группы «Чёрный Лукич». Но в конце концов Карвовскому удалось разъяснить бельгийским товарищам, в чём проблема, и приглашение было подтверждено.

До Берлина тогда ходил из Москвы не очень дорогой поезд, а от Берлина до Гента я, по обыкновению, добрался автостопом. Немецкие водители несколько изумлялись моим разъяснениям насчёт того, куда и зачем я еду, и одна пожилая пара где-то под Эссеном сунула мне на прощание 20 марок zu essen. Я приехал в Гент уже к ночи, обнаружил на узких улочках старого города возбуждённую толпу молодёжи, отплясывающую под разнокалиберную музыку из нескольких соседских баров, и, в общем, всё было славно. А наутро начался сам фестиваль.

И устроен фестиваль был так: в огромном конгресс-холле, в зале мест на 500 весь день шли пленарные заседания, на которых поэты со всего мира выступали с речами в защиту мира. Девизом фестиваля в этом году была какая-то броская фраза про «барабаны мира» (вместо барабанов войны), взятая у Леопольда Седара Сенгора, и вроде бы даже предполагалось его появление, но ему было уже за 90, и он в конце концов не приехал, зато состоялось некоторое хореографическое действо с мелодекламацией его стихов. И вот барабаны мира гремели с трибуны весь день, а в фойе собирали подписи с требованием свободы Леонарду Пелтиеру, и это потрясло меня больше всего, поскольку об этом Пелтиере я ничего не слышал ровно 15 лет, с тех пор, как в 1984 году подписи за то же самое собирали в фойе Московского городского дворца пионеров. А по вечерам, когда барабаны мира умолкали, все поэты расходились по небольшим аудиториям где-то под крышей конгресс-холла, мест на 15-20 каждая, и там читали друг другу стихи. Я запомнил только Ингер Кристенсен, которая, как с сожалением сказал мне Карвовский, сильно постарела и утратила исполнительский драйв, но каким-то величием сродни ахматовскому от неё определённо веяло (про стихи её я никакого представления не имел, до переводов Алёши Прокопьева было ещё полтора десятка лет).

Надо сказать, что мне как экзотическому гостю даже дали слово на пленарном заседании для речи в защиту мира. И я таки произнёс речь о том, что всё это, конечно, прекрасно, но вообще-то задача поэзии совсем в другом, и защита мира от неё, конечно, происходит, но не путём битья в барабаны, а путём преобразования языка и структур понимания. И потом в кулуарах ко мне потихонечку подходили разные добрые люди и благодарили. И вот среди подошедших оказалась невероятно милая дама из Австрии, с которой мы ещё потом столкнулись в электричке, уезжая из Гента, и она мне подарила свою книжку на немецком — в которую я заглянул не без дурного предчувствия (ибо дама казалась слишком милой, чтобы писать хорошие стихи), но предчувствие меня обмануло: стихи оказались совершенно замечательными.

— — — — — — — — —

Оригинал этого поста размещён в авторском блоге https://dkuzmin.dreamwidth.org/ Комментирование постов автора происходит там.

Интервью Ольги Славниковой газете «Известия»

Мы ведь и так знаем, заранее, что должно печататься в газете «Известия», не правда ли? Именно это там и печатается — так что удивляться нечему. Кого-то может удивить, что о зловредном Западе, травящем Россиюшку, и о политкорректности как самой страшной угрозе современного мира говорит именно писательница Славникова, но ведь в интервью ясно сказано: «Руководитель фонда "Поколение" и основатель "Дебюта" Андрей Скоч всегда настаивает на том, чтобы наших гостей кормили очень хорошо» — а чтобы гостей в России 2015 года хорошо кормили, надо чем-то расплачиваться. Правда, дальше выясняется, что писательница по зову сердца сочиняет антиутопию о том, как проклятые либералы победили, и вот «главная героиня ждёт ребёнка, и у неё выбор: сделать нелегальный укол, чтобы родился даун, или позволить малышу появиться на свет нормальным человеком. Укол обеспечит и ребёнку, и маме множество привилегий», — но тут проблема чисто литературная: поскольку, как сетует сама Славникова, загруженность «дебютовскими» делами не позволяет ей следить за новинками отечественной словесности, постольку ей просто неизвестно, по-видимому, что эту мишень уже изрешетил до дыр авторский коллектив сборника «Беспощадная толерантность».

Моя персональная сложность в том, что не далее как три дня назад я, после целого дня перетаскивания с места на место новоиспечённых тиражей, едва живым заглянул на финальную церемонию премии «Дебют» и был там хорошо накормлен. Это несколько ограничивает меня в сегодняшних выражениях — так что я просто скажу, что на книжной серии «Поколение», выходящей с 2005 года, начиная со следующего 43-го выпуска более не будет «дебютовского» логотипа. (Возможно, перемены этим не ограничатся, но сейчас не о том.)

Бонус-трек: журналистка (бывшая студентка) Евгения Коробкова, помогающая теперь гостям «Известий» донести ложку с дерьмом до рта, меня никогда ничем не кормила, поэтому я могу без всяких реверансов заметить в скобках, что она как была, так и осталась наглой невежественной бездарью. Поэтому, следуя своему обыкновению ссылаться на поэтов с сайта Стихи.ру, в одном из вопросов она опирается на «строчку из стихотворения одной малоизвестной поэтессы "мои стихи — мои больные дети"» — явно не подозревая о существовании Иннокентия Анненского.

Шорт-лист Премии Андрея Белого

Отсутствие ряда книг в этом списке, как в поэтической, так и в прозаической номинациях, представляется мне огорчительным, а некоторые возникшие замены — необъяснимыми. Но одно конкретное замечание, лежащее за пределами любых вкусовых и оценочных соображений, я просто обязан сделать. Текст Марии Рыбаковой «Гнедич», фигурирующий в шорт-листе прозаической номинации, является не чем иным, как поэмой — вне всякой зависимости от того, что говорят по этому поводу автор или издательство. Он не механически разбит на строчки, а имеет ясно выраженную ритмическую структуру, недвусмысленно трансформирующую содержательный ряд. Квалификацию этого текста как прозаического мне трудно расценить иначе как дремучий непрофессионализм — естественным путём подрывающий доверие к любым другим решениям, принятым относительно поэзии (коль скоро тем, кто принимает эти решения, сама природа стиха неясна).

На фронтах

Приглашение Дмитрия Воденникова в газету «Взгляд» меня не удивило. Но мне было очень интересно: кому из уважающих себя авторов будет не западло предоставлять свои стихи для рубрики "Стихотворение недели" в издание, чей вклад в пропаганду поэзии до сих пор сводился к ушатам грязи, вылитым на Марию Степанову, Олега Юрьева и Линор Горалик. Мне хотелось думать, что небрезгливых окажется немного. Однако, как выясняется, всё проще: ведь мёртвые сраму не имут.

UPD. Г-н Бавильский длинно оправдывается. Та часть его оправданий, которая строится по принципу «сам козёл», внимания не заслуживает, что же касается перечисления других авторов, в разное время так или иначе публиковавшихся во вверенном г-ну Бавильскому издании, то увы: свойство дерьма состоит в том, что ежели некоторую его порцию вылить в бочку, то потом уже совершенно не имеет значения, чем эта бочка была наполнена прежде. Особенно если хозяин бочки настаивает на том, что это дерьмо является принципиально необходимым ингредиентом.

Еще UPD. Григорий Дашевский ровно о том же.

Еще одно, последнее сказанье...

... и пресловутая Антология поэтов русской диаспоры уйдет, наконец, в типографию. Вчера состоялась беседа с последним автором, чьи тексты я хотел видеть в этой книге и надеялся разыскать, – поэтом Валерием Молотом, питомцем питерского андеграунда 70-х, ныне – преуспевающим нью-йоркским адвокатом, специализирующимся на помощи местным русским. Единственная известная мне его публикация была когда-то в знаменитой антологии "У Голубой лагуны" – и это были стихи 70-х же, показавшиеся мне при беглом чтении небезуспешной попыткой создать русского Уитмена.

Поэтесса Марина Тёмкина по моей просьбе позвонила Кузьминскому за координатами Молота. Кузьминский сказал, что Молот сейчас у него, но трубку он ему не даст, потому что с Кузьминым дело иметь не рекомендует. Тогда я позвонил в нью-йоркское адвокатское бюро. Я, сказал я, беспокою вас из Москвы. "Москва – это у нас Огайо?" – переспросил адвокат и поэт Молот. Нет, сказал я, Москва – это у нас Россия. "Вот как, – переспросил адвокат и поэт Молот, известный также своими переводами из Беккета, – она еще существует?"

Я сказал, что интересуюсь его стихами. Молот спросил, отчего бы мне не взять их у Кузьминского. Я сказал, что это сложно. Хорошо, сказал адвокат и поэт Молот, сейчас у меня клиенты, я Вам перезвоню.

Наш повторный разговор начался с того, что поэт Молот сказал: я вот так и не дозвонился до Кузьминского... Может, оно и к лучшему, подумал я, но вслух этого не сказал. Видите ли, сказал поэт Молот, в молодости я просто брал и записывал стихи в тетрадку, имея в виду, что я же их и буду оттуда всякий раз читать вслух. А теперь вот посмотрел на эти стихи и понял, что мне в них что-то не нравится. Оказывается, всё дело в записи. Ведь даже и "Я помню чудное мгновенье..." можно записать такой лесенкой, что сразу всё испортится. А потому я нынче все свои стихи набираю в компьютер сам – и придумываю, как они должны быть напечатаны. И пока всё не наберу – не могу ничего нигде публиковать.

Так что мне ничего не оставалось делать, кроме как напомнить поэту Молоту, что в запасе у нас по-любому вечность, и если когда-нибудь его стихи все-таки окажутся набраны должным образом, то я буду рад вернуться к разговору о возможной их публикации...

Эмоциональный подъем, вызванный этой беседой, оказался у меня столь велик, что я вернулся к тексту предисловия и вписал в него недостававшую там фразу: "Вероятнее всего, золотые перья отечественной критики, твердо знающие, что именно они в литературе самые главные, не преминут указать, что авторов в книге слишком много и что хороших поэтов столько не бывает; однако такой подход к литературе – подход перепуганного школьной учительницей троечника, боящегося не запомнить лишнюю фамилию к экзамену: зрелая национальная культура – та, в которой осмысленных самобытных голосов – множество, и не нужно надеяться, что пятерых партия или завуч назначат в гении, а остальных можно будет не учить, – нет, для полноты понимания необходим каждый из этих голосов".

Стало быть, дело сделано, коллеги. Остался, правда, не дающий мне покоя вопрос о судьбе луганского поэта Сергея Панова, кировоградского поэта Виктора Шило и донецкого поэта Виктора Адраги. Не дружен ли с ними, паче чаяния, кто-нибудь из наших рядов?

Литературный суд 8.04.

Из всех окололитературных дискуссий, в которых мне случалось участвовать, сегодняшние дебаты вокруг "Литературной жизни Москвы" были самым нелепым, бездарным и бессмысленным мероприятием. Не к кому предъявлять претензии: я ничего не сделал для организации этого действа. Странно было бы ожидать, что милейший Гера Лукомников мог что-либо организовать вообще. Но уж сам-то он мог бы, однако, за полтора месяца придумать хоть что-нибудь мало-мальски интересное для своей обвинительной речи, раз уж вызвался выступить прокурором. Перебирать мелкие неточности в отчетах, жаловаться на две-три слишком резкие оценки или на то, что кое-где интерпретация отчета слишком субъективна, – да, это можно часами, но кому это интересно и зачем для этого собирать полный зал в "Авторнике"? Уж и Костюков в роли судьи пытался его урезонивать (вот единственно кто был хорош – с двумя чайными ложечками, звенеть вместо судейского колокольчика), и я уже, вне себя от идиотизма происходящего, попросил слова в качестве общественного обвинителя и предъявил самому себе несколько концептуальных обвинений, – и ни хрена: опять пошли разные достойные люди с объяснениями, что вот тут про них написано не совсем точно, а вот тут редакция допустила произвол в оценке... Вылезла городская сумасшедшая Ира Семенова, стала жаловаться, что простым людям газету было трудно читать, какие-то неинтересные сухие отчеты – вместо того чтобы для сторонней публики рассказывать при анонсах, чтО это за люди будут выступать (нет, лучше бы, конечно, заранее писать отчет о еще только запланированных акциях, чтобы потом их уже и проводить было необязательно). Потом мудак Перельман, на заре "Авторника" отосланный на хер со своими убогими виршами, а теперь в "Русском журнале" призывающий меня возлюбить массовую литературу, стал объяснять, что все пороки "ЛЖМ" проистекали из моего пренебрежения коммерческой стороной дела: мол, надо было только организовать грамотный маркетинг – и тогда бы все пошло на лад, полились бы рекой инвестиции... Бля, если ты такой умный – где твои инвестиции, почему ты до сих пор не издаешь чего-нибудь судьбоносного, а пишешь в полуживой "РЖ" бессвязные излияния под видом рецензий? Третьим в этой троице, с позволения сказать, концептуальных оппонентов вызвался быть Ракита со Стихов.Ру, со свежей идеей о том, что все беды – от моей убежденности в том, что настоящую литературу можно отличить от графомании неким единственно правильным способом. В такой постановке это вздор, но рациональное зерно состоит в том, что дискурс "ЛЖМ" в самом деле формировался как тоталитарный (вопреки, а в чем-то и благодаря, изрядному распространению смягчающих конструкций типа "представляется, что") – и я продолжаю думать, что перед необходимостью приступить к систематическому описанию кучи неизвестного, нерасчлененного, никак не категоризированного материала, каковой представляла собой литературная жизнь Москвы к середине 90-х, более гибкий дискурс, допускающий в явном виде разноречие и разномыслие, пасовал бы (при том, что подспудно этого разномыслия в хронике "ЛЖМ" пруд пруди). Однако так понятая задача за шесть лет существования бюллетеня частично решена, частично показана ее нерешаемость, – потому сегодня ее следовало бы ставить иначе, а для этого нужен другой проект, принципиально многоголосный и этим многоголосием очерчивающий границы дискурсивной вменяемости. Для чего, однако, нет ни людского, ни организационного ресурса.

Светлое пятно было доклад Сида, не поленившегося подсчитать, сколько раз упоминается в газете Кузьмина "Литературная жизнь Москвы" сам Кузьмин, и даже предпринявшего попытку более тонкой статистики, с разбивкой по годам, по временам года... Я уже ждал, что выявятся весеннее и осеннее обострения, – но нет, пик упоминаний обо мне в газете приходится на январь-февраль. Что и понятно: самый разгар сезона. Что ж, бином Ньютона: сколько раз встревал в акциях и дискуссиях – столько раз и упоминалось об этом. Для чистоты эксперимента, конечно, следовало бы хоть месяц из принципа ни в чем ни в каком качестве не участвовать и посмотреть, как будет выглядеть хроника мероприятий за этот месяц... Впрочем, самое замечательное из сказанного Сидом, – не это, а выскочившее у него ненароком обращение "Герман Лукомникович".

Спасибо Линор, перманентно бросавшейся меня защищать (хотя, по большому счету, было не от чего). Чудовищно неловко перед всеми, кто пришел на потенциально интересную акцию и три с половиной часа слушал вялый вздор. Георгию Александровичу Баллу, честно высидевшему весь вечер (а ему, как никак, 75), я просто не мог в глаза смотреть. Конечно, я должен был сам этот вечер готовить – либо не проводить его вовсе.

Но самое херовое даже не это, а совсем другое. Выяснилось, что из всех желающих принять участие в разговоре самый строгий счет к почившему проекту, самая принципиальная критика – мои собственные (в результате чего, вообще говоря, я проект и закрыл). И это положение дел повергает меня в глубокую тоску и отчаяние. Хочется уехать на ПМЖ в Баварию и пойти официантом в небольшую кондитерскую. И оставить русскую литературу, матушку, на попечение Юрия Ракиты, который лучше знает, как ее, болезную, довести до полного демократического торжества.