Жан Жозеф Рабеаривелу (1901–1937)

Три птаха

Птах железный, птах стальной,
попытавшись прорвать облака рассвета
и наклеваться звёзд
по ту сторону дня,
падает словно бы нехотя
в искусственный грот.

Птах из плоти, птах из перьев,
прорубая сквозь ветер туннель до луны,
которую углядел во сне
за ветвями,
опускается, когда опустился вечер,
в лабиринт листвы.

А тот, что бестелесен, тот
зачарует сторожа черепной коробки
лепетом своей песни,
потом распахнёт звонкие крылья
и отправится усмирять простор,
а вернётся однажды уже бессмертным.

Перевод с французского

Для сравнения — перевод Сергея Шервинского (сборник «Голоса африканских поэтов», 1968):

Три птицы

Железная птица, стальная птица,
поклевать пожелавшая зёрнышки звёзд
по ту сторону дня,
опускается как бы нехотя
в искусственный грот.

Птица из плоти, птица из перьев,
туннелем пронзающая толщу ветров,
стремясь до луны досягнуть,
приснившейся в чаще ветвей,
упадает с падением вечера
в густолиственный лабиринт.

Третья птица, бесплотная птица,
охмуряет сторожа мысли
песней невнятной,
потом раскрывает звенящие крылья
и, мир мирам принеся,
возвращается вновь — бессмертной. — — — — — — — — — Оригинал этого поста размещён в авторском блоге https://dkuzmin.dreamwidth.org/ Комментирование постов автора происходит там.

Ивен Боланд (1944—2020)

Комната, в которой спал мой первый ребёнок

А потом я об этом подумала так:
просто был городок у подножья горы,
увенчанной снегом, и по руслу реки
каждый год проносился поток, облекая
сумерки грохотом, возвещавшим весну,
небольшой городок, известный своим особым
ситцем-выбойкой, суровым, без лоска,
полукустарной хлопчатой тканью с остатками
неотсеянной шелухи, различимой за
грубыми ромашками и красноклювой птицей
с отведёнными кзади крыльями, вечно
метящей на посадку, вот этот дюйм полотна
она бы и заняла, если б кто-то ей предложил.
И если ты спросишь меня, что с ним теперь —
с этим городом, то бишь, — конечно, ответ
в том, что нет никакого города и никогда
на самом деле и не было, и хлопчатая ткань,
ситец с лоском и без, куда не сядет никак
птица, никуда не делся, поскольку его и не было,
не бывало вовсе, но как же тогда объяснить,
что порой я слышу, как мчится этот речной
ток в первые дни апреля, стремясь
через сумерки, выучившись говорить
так, как некогда и я выговорила, сказав:
да разве ж я не люблю тебя,
да разве ж я жизнь не отдам за тебя.

Перевод с английского
— — — — — — — — — Оригинал этого поста размещён в авторском блоге https://dkuzmin.dreamwidth.org/ Комментирование постов автора происходит там.

Бернадетт Майер

Ступая малиновкой

сделай 3-4 шага и замри
взгляни нюхни лизни послушай тронь
есть ли тут что-нибудь съесть?
ой, надо же, тут немного икры
должно быть, это мой день рожденья, ура
должно быть, я очень стара, лет семьдесят
похоже, я уже рассыпаюсь, но я сейчас
сошью себя по кусочкам, долго ли будет держаться?
пожалуйста, возьми кусочек меня домой, они все
нет-войне и не-плати-за-жильё, по правде сказать
запомни: собственность — это кража, всем
достанется всё, другие птицы тоже ступят на этот путь

Перевод с английского

— — — — — — — — —

Оригинал этого поста размещён в авторском блоге https://dkuzmin.dreamwidth.org/ Комментирование постов автора происходит там.

Не пойду купаться в местном озере

В русской литературе, как известно, есть два знаменитых утопленника: критик Писарев и поэт Коневской. Но до сегодняшнего дня я как-то не задумывался, что оба они утонули в Латвии — только Писарев в Юрмале (т.е. в море), а Коневской в Сигулде (т.е. в реке).

— — — — — — — — —

Оригинал этого поста размещён в авторском блоге https://dkuzmin.dreamwidth.org/ Комментирование постов автора происходит там.

Олден Нолан (1933—1983)

СТИХИ РАДИОВЕДУЩЕГО

Я раньше вёл ночную программу на радио
один на целой радиостанции
у меня не слишком хорошо получалось
отчасти из-за голоса, он не очень годится
но больше из-за одной моей особой
метафизической глупости
в силу которой я никак не мог
достаточно долго верить
что меня вообще кто-то слушает
когда всё выглядело так будто я
разговариваю сам с собой в пространстве
величиной с обыкновенную ванную
Я вроде и верил некоторое время
а потом возникало такое ощущение
как если начинаешь подозревать
что над тобой посмеялись пранкеры
Так что некая часть меня
побаивалась как бы другая часть
не брякнула обо мне что-нибудь
настолько чудовищное что даже я сам
до этого самого мгновения о том не догадывался

Примерно такой же страх
как перед мостами и прочей
верхотурой: А вдруг я сниму
очки и выброшу их
в воду, при том, что я
без них совершенно слепой?
А вдруг подкрадусь со спины
к себе и столкну вниз?

Тут и другое:
ещё репортёром
я ездил на несчастный случай с поездом,
врезавшимся в машину, трое
молодых парней погибло, одному из них
отрезало голову. Тела казались
бескостными, как обычно после аварий
Кучи тряпья, да и только
А внутри этой груды обломков
куда никто не смог бы добраться
радио в машине
всё продолжало играть

И я думал о том, куда
доходит голос диск-жокея
и что там может твориться
и как бы он ни за что не смог продолжать своё дело
если бы знал это наверняка.

Перевод с английского

— — — — — — — — —

Оригинал этого поста размещён в авторском блоге https://dkuzmin.dreamwidth.org/ Комментирование постов автора происходит там.

Урок семиклассникам (ну, и не только им)

ЛЕСА ДЛЯ НЬЮ-ЙОРКА

Мы в этом году в седьмом классе читали стихотворение Гунара Салиньша «Леса для Нью-Йорка». В этом стихотворении Салиньш говорит о том, какими деревьями он бы хотел засадить разные районы города Нью-Йорка.

Самые широкие проспекты он бы засадил дубами, Гарлем — плакучими ивами, а Гринвич рябинами. Там, где живут латыши, он бы посадил ясени и липы. Салиньш надеется, что, когда деревья будут высажены, «бабушек и детей латышских телевизор больше к себе не привяжет», потому что они смогут гулять по лесам и собирать грибы.

У нас в классе у каждого были разные мысли об этом стихотворении. Чтобы мы его лучше поняли, наш классный руководитель предложил нам написать письмо господину Салиньшу, рассказав о наших мыслях.

Через пару недель мы получили ответ от поэта. Оказалось, что никто из нас не думал так, как сам поэт. Мы высматривали всяческие скрытые смыслы, а Гунарс Салиньш действительно хотел засадить лесами Нью-Йорк.

Кристине Викманис, 7-й класс
Перевод с латышского
Оригинал: Канадская латышская детская газета “Montreālas Jaunietis”, 1968, № 3.



— — — — — — — — —

Оригинал этого поста размещён в авторском блоге https://dkuzmin.dreamwidth.org/ Комментирование постов автора происходит там.

Эдуардс Айварс

БЫЛИ У ОТЦА ДВА СЫНА, И ОБА УМНЫЕ
Отец завещал обоим по кусочку мыла
Оба давай усердно мыть руки
У одного кусок мыла быстро подходит к концу
У другого — какой был, такой и остался
Но руки... Руки становятся всё меньше и меньше

(Послушав эту сказку, бабушке говорит внучек:
«Я вечером ноги мыть не буду, мне страшно!»
Бабушка утешает: «Ну и не мой, внучек,
Только надень шерстяные носки
И ложись себе смело на чистые простыни!
А когда мама осенью заберёт тебя,
Мы ей не скажем»)

Перевод с латышского

— — — — — — — — —

Оригинал этого поста размещён в авторском блоге https://dkuzmin.dreamwidth.org/ Комментирование постов автора происходит там.

Дайнис Дейгелис

* * *

один из моих учителей поэзии сказал как-то раз
чтобы писать стихи нужно придумать концепт
вот я и придумал
весь день представлял
что я гном
особенно мне помогали
рыжие волосы и нестриженая борода
теперь я на мир смотрю преимущественно
снизу и на людей тоже
и мне нравится
видеть всех этих великанов
как они ходят вокруг
и теперь меня совершенно не замечают
потому что заняты этими своими великанскими делами
которые не касаются нас мелкоты

правда вечером в трамвае они посмеивались
глядя как я пытаюсь залезть под сиденье
и почему-то их голоса
стали очень вежливыми и добрыми
когда я сообщил им
что я
гном

в больнице где я сейчас нахожусь
многие
учились у учителей поэзии
и называют себя феями
колдуньями и цезарями

никто из них не признаётся
что
он
поэт

Перевод с латышского

— — — — — — — — —

Оригинал этого поста размещён в авторском блоге https://dkuzmin.dreamwidth.org/ Комментирование постов автора происходит там.

Семейная сага рода Кривошеиных

В порядке прокрастинации потратил несколько часов на знакомство с поучительной историей семьи Кривошеиных.

• Первое поколение: Григорий Григорьевич Кривошеин (1868—1945), знаменитый тем, что спроектировал Охтенский мост («прекрасен, как Охтенский мост» ©). После революции начал строить Волховскую ГЭС, но был арестован, еле выбрался и со всей семьей уехал в Чехословакию.

Г. Г. Кривошеин с супругой


• Второе поколение: Николай Григорьевич Кривошеин (1893—1968), пошедший по стопам отца и помогавший ему на Волховстрое, а в свободное время переписывавшийся с Циолковским на темы аэродинамики. Уехал вместе с отцом, защитил в Праге диссертацию, а потом перебрался в Латинскую Америку и основал инженерный факультет Национального университета в Парагвае. Затем профессорствовал в Аргентине, а в 1960 году польстился на Оттепель и вернулся в бывшую Россию, прихватив с собой жену и трёх сыновей, молодых инженеров. Но советская власть не пустила его обратно в бывший Санкт-Петербург, а отправила в хрущёвку в Алма-Ату. Потомки пишут, что жена Кривошеина так от этой перемены обстоятельств и не оправилась и спустя несколько лет выпила слишком много снотворного (нарочно или нет — неизвестно), а муж этого не пережил и вскоре последовал за ней. Однако, хотя он и умер в Алма-Ате, улица Инженера Кривошеина есть всё-таки в столице Парагвая Асунсьоне.

Н. Г. Кривошеин

• Третье поколение: Наталия Кривошеин де Канезе (1926—2019), по семейной традиции пошедшая было учиться инженерному делу, но как-то разочаровавшаяся. К тому времени, когда папа, мама и младшие братья собрались обратно в Россию, старшая дочь как раз вышла замуж за Аркимедеса Канезе, основателя парагвайской микробиологии, — и не поехала. И когда она осталась из всего семейства одна — её вдруг озарило на предмет того, чем она хочет заниматься. В возрасте 40 лет она окончила Национальный университет со специализацией по языку гуарани (местному индейскому языку, на котором в Парагвае, в отличие от остальных латиноамериканских стран, все разговаривают: причина этому — своеобразная личность первого диктатора Парагвая доктора Франсии, который в молодости сильно увлекался Жан-Жаком Руссо и потому построил в южноамериканской глуши в начале XIX века нечто вроде казарменного социализма; среди прочего он взял под личный контроль заключавшиеся в стране браки — и предпринял эффективные меры для того, чтобы эти браки были, по возможности, межрасовыми; доктор Канезе, выйдя на пенсию, написал биографию доктора Франсии). За полвека занятий этим языком Наталия Кривошеин стала крупнейшим специалистом по нему, автором грамматик, словарей и т. д. Составила также антологию гуаранийской поэзии.

Н. Н. Кривошеин с испанско-гуаранийским словарём

• Четвёртое поколение: Рикардо Николас Канезе Кривошеин (род. 1955) окончил инженерный факультет, основанный его дедом, и в молодости работал на строительстве плотины Итайпу — крупнейшей в мире ГЭС. Потом он ушёл оттуда и лет 10 писал об этом проекте книги. После либерализации парагвайского режима в 1991-1992 гг. возглавлял первый демократически избранный городской совет Асунсьона, а в 1993 году был выдвинут кандидатом в президенты Парагвая от Парагвайской гуманистической партии и набрал аж 0,17% (две тысячи голосов), но зато в ходе кандидатских дебатов обвинил другого претендента, многолетнего руководителя строительного концерна, возводившего ту самую плотину, в чудовищной коррупции. Стоит ли говорить, что именно этот претендент выиграл выборы, после чего у Рикардо начались неприятности. Осуждённый за диффамацию, он примерно 10 лет боролся с системой, и за эти десять лет его оппонент успел покинуть президентский пост и при следующем президенте оказаться в тюрьме по обвинению в коррупции, так что в итоге Канезе Кривошеин получил-таки свою реабилитацию и 35 тысяч долларов компенсации. Теперь он депутат от Парагвая в общеюжноамериканском парламенте (это примерно как Европарламент, только совсем уж игрушечный).

Рикардо Николас Канезе Кривошеин

Кстати, миссию Рикардо Канезе Кривошеина как борца с государственной коррупцией можно расценивать в кармическом смысле как воздаяние за прегрешения его двоюродного прапрадеда, дядюшки Григория Григорьевича, Аполлона Константиновича Кривошеина (1833—1902), министра путей сообщения Российской империи в 1892—1894 гг., вылетевшего с должности за безобразную коррупцию.

• На самом деле всю эту прекрасную историю следует рассматривать как широкую рамку для знакомства с крупнейшим ныне здравствующим представителем фамилии — Хорхе Канезе (род. 1947), сыном Наталии Кривошеин и правнуком создателя Охтенского моста. Как и его отец Аркимедес Канезе, он возглавляет в университете кафедру микробиологии. А в свободное от этого время сочиняет стихи на зубодробительной смеси испанского, гуарани и португальского. Их я, в отличие от Дугласа Диегеса, переводить уже не возьмусь: вот, судите сами.

IGNOPATRIO

Epa! Dedóndekaraxoxalióéxto?
Paredâo Tamkrexu paredâo!

Pa-parakuaxos temvolos hunidos.
Nu-nuetro vrío nos-jué reprimido.
Ni-ni kurepas ni xankis ni nada.
Ni-ni brazokas ke xurtam kagadas.

Parakuaxos repúvlika o muerte,
Nuestra muerte nos dio-ó livertâ.
Ni opreso-sor(et)es ni xierbos kalientan
do-onde reinan:
u’rror i korruk-xiôm (bis).

kaos en el vana-nal?
Xonxadeyaguaretê!


P. P. S. Ежели кому из романистов не хватает материала для семейной саги — дарю. А услышал я впервые о том, что главная в Парагвае по языку гуарани была русская старушка, от Дугласа Диегеса, спасибо ему.

— — — — — — — — —

Оригинал этого поста размещён в авторском блоге https://dkuzmin.dreamwidth.org/ Комментирование постов автора происходит там.

Сила и система

Я не до конца понимаю, при чём тут карантин в новом эссе Анны Наринской «Дашевский и карантин», поэтому скажу про другое. Половина этого эссе посвящена пересказу статьи Григория Дашевского о Василии Гроссмане, и эту статью Наринская резюмирует так: «Прорвать систему во имя добра значительнее, чем постоянно от неё отгораживаться — тратя весь пыл на это отгораживание, а не на человечность» — поясняя при этом, что статья «направлена против “современной культурной публики”». Я не уверен, что могу выступать от лица «современной культурной публики», но лично от себя хотел бы решительно возразить.

Начинать тут надо с исходного текста Дашевского, который начинает с цитаты из Гроссмана: «Невидимая сила жала на него. Только люди, не испытавшие на себе подобную силу, способны удивляться тем, кто покоряется ей. Люди, познавшие на себе эту силу, удивляются другому — способности вспыхнуть хоть на миг, хоть одному гневно сорвавшемуся слову, робкому, быстрому жесту протеста». И продолжает сам: «Вот эту идею современная культурная публика и считает наивной. Ненаивной, глубокой, беспощадно трезвой нам кажется другая идея — если уж ты угодил в систему зла, то есть практически в любую систему, то нечего дергаться: никакую человечность тут не сохранишь. Или ты вне любых систем, или станешь монстром, никуда не денешься».

Почувствуйте разницу между этими двумя идеями. Гроссман ясно видит, что есть сила — и сила, система — и система: тех, кто испытал эту страшную силу (войну, государственный террор) на себе, трудно понять и судить тем, кто этого не испытывал; тем, кто сидит в тёплой редакции, не удаётся примерить на себя опыт тех, кто на фронте или в лагере. Дашевский говорит о любой системе (и подчёркивает дальше, что «человек всегда часть системы — армии, лагеря, института, редакции») — и любую систему по умолчанию видит как систему зла: «Не пропасть птичка может только одним способом — быть одной, быть невозможным одиноким ястребом из стихов Бродского. В реальности такой взгляд на вещи означает, что человек беспрекословно служит системе — государственной, частной, большой, малой, какой угодно — и одновременно ощущает себя ни в чём не увязшей, парящей надо всеми птичкой».

То есть любая социальная конструкция, по Дашевскому, направлена на обесчеловечивание, а человеческое начало может возникать только как слом социальной конструкции. Я такой подход понимаю, в нём есть нечто фукольдианское, — но, с вашего позволения, в этой альтернативе выбираю Гроссмана. Потому что между лагерем и редакцией по-прежнему есть разница — хотя бы уж потому, что в систему редакции ты волен сам прийти и сам оттуда уйти, а в лагере (включая сюда и страну, превращённую в лагерь) ты сидишь. Когда человеку некуда деться из системы — тогда уже самый минимальный «робкий, быстрый жест протеста» идёт в зачёт. Не то, когда человек по доброй воле и в своё удовольствие идёт в систему — но рассчитывает, что «робкий, быстрый жест протеста» обеспечит ему индульгенцию за всё остальное.

Официальный советский поэт писал оды Ленину и Сталину, колебался с линией партии, не за страх, а за совесть участвовал в растлении тысяч душ, получал свои премии и ордена, но попутно сочинил прелестное стихотворение про цветущий барвинок и замолвил за гонимого словцо на заседании парткома — ура, система прорвана. Подпольный поэт работал в котельной, создавая новый художественный язык, двинулся умом, спился, уничтожил рукописи, умер под забором, оказался в эмиграции, получил Нобеля — подумаешь, экое дело, он просто служил всю жизнь другой системе. Три с лишним десятка лет мы пытались доказать, что второй из этих сценариев в высшем, экзистенциальном смысле успешнее первого — и, кажется, настолько не преуспели, что готовы отказаться от этой идеи. Когда я читаю это у Сергея Завьялова, намекающего на то, что советский-то поэт худо ли, хорошо ли, но трудился для народа, а подпольный — бог весть для кого, — я не удивляюсь; но теперь, насколько я понимаю, и с либерального фланга, а не только с левого, предлагается ревизия?

Возвращаясь к формулировке Наринской, я хочу спросить про слово «значительнее». Для кого и для чего значительнее точечные, однократные прорывы системы, чем следование императиву неучастия? Как устроены эти весы? Если речь идёт о масштабе сделанного в своём деле, то это один разговор, а если о масштабе морального урока, то совсем другой. У нас в сегодняшнем литературном сообществе есть на сей счёт бессменный тестовый кейс: Дмитрий Бак, заплативший за участие в системе (с дальнейшей серией не столь даже и робких и не настолько уж быстрых протестов в виде различных полезных и важных проектов) публичными выступлениями в поддержку российского вооружённого вторжения в Украину. Удалось ли ему, во всеоружии предоставленных в его руки государством инструментов, сделать больше, чем «современной культурной публике», которой осталось только злопыхать в фейсбуке? Очень даже возможно. Но теперь, кажется, предлагается и в этическом смысле считать сделанный им выбор гораздо более правильным и благородным, чем интеллигентское чистоплюйство?

Любопытно, что чуть выше в своем эссе Наринская формулирует другой урок Дашевского (а также Михаила Айзенберга и Михаила Ямпольского — как-то они все, оказывается, бьют в одну точку): «В России уничтожена политика как образ мысли и действия: в первую очередь, потому что всеми силами замыливается любое разграничение, любое понимание “нас” и “их”, любая оформленность этого понимания». Но ведь эти два урока несовместимы. Если нет и не может быть никакого существования вне системы, если система Союза советских писателей и система самиздатских журналов, система НКВД-КГБ-ФСБ и система Хельсинкской группы и «Мемориала» — в равной мере системы зла, то какие же могут быть «мы» и «они»? Могут быть только отдельные спорадические выходы за пределы системы в виде, как говорит Наринская, «просто хорошего дела вне идеологических рамок».

А если «мы» и «они» есть, то давайте не путать. Пускай «они», служа своей системе, в свободное от подавления, угнетения, затемнения и остервенения время позволяют себе «робкий, быстрый протест» (подают милостыню, берут из приюта собачку, совершают прочие хорошие дела вне идеологических рамок) — и пускай, окей, им где-то там зачтётся (Станислав Львовский рассказывал когда-то про эфиопского людоеда, который однажды сделал доброе дело и по заступничеству Богородицы после смерти был прославлен как святой; на иконах эфиопской церкви изображается с недоеденной человеческой ногой). Но для «нас» точка отсчёта другая. А кто хочет для себя «просто хорошего дела вне идеологических рамок» в качестве оправдания своей работы на систему — тем добро пожаловать из категории «мы» в категорию «они».

— — — — — — — — —

Оригинал этого поста размещён в авторском блоге https://dkuzmin.dreamwidth.org/ Комментирование постов автора происходит там.