Dmitry Kuz'min (Дмитрий Кузьмин, стало быть) (dkuzmin) wrote,
Dmitry Kuz'min (Дмитрий Кузьмин, стало быть)
dkuzmin

Category:

Против право-левого уклона в современной поэзии

В былые времена сразу после выхода нового «Воздуха» я вывешивал у себя текст из специальной рубрики для отповедей и отлупов, первоначально носившей название «Кто испортил воздух», а затем, по настоятельной просьбе покойного Григория Дашевского, переименованной в «Безвоздушное пространство». Рубрика эта, однако, давно не пополнялась, потому что лица и инстанции, заслуживающие развёрнутого отлупа, примерно одни и те же, и не хочется превращать это занятие в дурную бесконечность. Зато в последнее время я (поскольку своя рука владыка) иногда начинаю отступать от старого принципа «о книгах — или хорошо, или ничего», и это тоже только тогда, когда за некачественной работой стоит некоторая идеология. Две моих рецензии из свежего номера «Воздуха», которые я, стало быть, публикую здесь сегодня, в некотором роде дополняют друг друга, представляя, так сказать, правую и левую угрозу для сегодняшнего поэтического процесса (во втором случае сходу может быть непонятно, в чём левизна угрозы, — но это я уже объяснял в прошлый раз).

Лучшие стихи 2013 года. Антология
Сост. В. Куллэ. — М.: ОГИ, 2014. — 328 с.

Центральным пунктом составительского предисловия к очередному ежегоднику, призванному представить в лучших образцах поэзию из журналов 2013 года и потому ещё почти год добиравшемуся до печати, является рассуждение о том, что лозунг «Пусть цветут все цветы» ведёт к буйному росту сорняков и культурной революции по-китайски, а потому надо пропалывать, и ради этого можно даже, скрепя сердце, вовлечься в ненавистную составителю литературную политику. Как именно ненавистна Виктору Куллэ литературная политика — мы помним, а значит, понятно и то, что именно будет подвергнуто выпалыванию. Лучшие стихи 2013 года, по мнению Куллэ, по возможности возвышенны: Мы всеми помыслами там — / И в то же время здесь, покуда / К родным привязана местам / Душа, взыскующая чуда (Владимир Алейников), — но и невозвышенность жизни (и, как следствие, невозвышенность выражений) имеет право на место под солнцем поэзии, если сопряжена с пафосом обличения: Лучше быть отказным кашалотом / и бросаться, чтоб сдохнуть, на пляж, / чем от ихней дешёвой работы / потихоньку линять, как алкаш (Юрий Арабов). Хорошо бы явным образом и в легко опознаваемой форме присягнуть на верность мировой и отечественной культуре: вот панк в косухе пляшет козлоногий / среди глазастых, младогрудых нимф — видит вечное в сиюминутном Вадим Дулепов, и Сергей Мнацаканян вместо смуглого отрока с томом Парни призывает тень Анненского: О чём он хмурился в ночи / над переводом Еврипида? По этому же ведомству проходят стихотворение Сергея Бирюкова о том, как Константин Кедров и Елена Кацюба дарят воскресшему Маяковскому свой «Журнал ПОэтов», и стихотворение Евгения Бунимовича о том, что теперь любой унитаз может оказаться предметом актуального искусства. Верлибру выделена небольшая квота, если он нарративный или написан Алексеем Алёхиным; отдельное внимание уделено миниатюре, понимаемой в эпиграмматическом ключе, как нечто хлёсткое и плоское: от Игоря Губермана до моностиха Арсена Мирзаева «Молитва графомана»: Господи, прочти меня!.. Добрый юмор, впрочем, тоже в чести: Когда, обиженный богами, / увидишь вдруг, что ты с рогами, / не торопись, упрям и зол, / винить в измене с перепугу / свою законную супругу, / весьма возможно, ты — козёл (Наум Сагаловский, «Совет мужьям») — заметим, впрочем, богов во множественном числе, отсылающих к важному для составителя, как мы уже видели, античному лейтмотиву. Гражданская лирика представлена скупо и в понятном направлении: от песни Александра Городницкого про Тараса Бульбу (Бедная Украйна, / Снова будешь крайней) до стихотворения Новеллы Матвеевой про даты: Сброд / (Вопреки истории самой) / Одну лишь дату жалует на свете: / «Тридцать седьмой! / Тридцать седьмой! / Тридцать седьмой!» // ...А почему не девяносто третий? Кстати, о датах: забавно было обнаружить в годовом срезе русской поэзии за 2013 год стихотворение Юлии Скородумовой «Мистерия Уф» из её книги «Сочиняя себе лицо» 1997 года, републикованное зачем-то интернет-изданием «Белый ворон» (как бы составитель и не очень виноват — просто доверился; но скородумовский иронический тур де форс несёт на себе настолько яркие черты своего времени, что принять его за сегодняшнее сочинение можно лишь при образцовой профессиональной глухоте). Впрочем, есть и хорошая новость: похоже, что свой тезис 2008 года о недопустимости положения, при котором на страницах одного издания «живые классики соседствуют — как бы поделикатнее выразиться — с не столь сильными стихотворцами», Виктор Куллэ пересмотрел. Наряду с Натальей Горбаневской, Владимиром Гандельсманом, Сергеем Стратановским или Алексеем Цветковым лучшие стихи 2013 года написали Иван Егоров из журнала «Север», Ксана Коваленко из журнала «Новая реальность», Сергей Кофанов из журнала «Подъём» и протоиерей Андрей Логвинов из журнала «Наш современник». Запомните эти имена, больше вы о них не услышите. О поэте Викторе Куллэ, два стихотворения которого составитель Виктор Куллэ также счёл необходимым причислить к лучшим стихам 2013 года, этого, конечно, сказать нельзя.
Крест-накрест заколочен дом, / Кресты распутий в поле мглистом. / Лежит мой предок под крестом — / При жизни слыл он коммунистом. (Валерий Мутин)
Лучшую из юных афродит / Назовёшь своей под образами, / И она дитя тебе родит — / Девочку с вишнёвыми глазами. (Анна Полетаева)
Нарисуй мне мишку — плюшевые ушки — / Знаю, ты умеешь, ты же старший брат, / Ты же убираешь все мои игрушки, / И из школы вместе мы идём назад... (Сергей Кофанов)

Кеннет Рексрот. Обозначение всех существ
Пер. с английского К. Адибекова. — М.: Свободное марксистское издательство, 2015. — 182 с.

Кеннет Рексрот (1905–1982), классик американской поэзии и старший товарищ несколько отодвинувших его в тень битников, впервые предстаёт русскому читателю в существенном объёме, и это само по себе хорошо. Из предисловия и комментариев переводчика видно, что Кирилл Адибеков отдал этому труду много душевных сил. При этом эмоциональная работа проживания чужого текста как своего шла у него рука об руку с концептуальным осмыслением своей задачи, вылившимся в тезис о «соблюдении контрапункта между английским языком автора и русским языком перевода» — намекающий на идущее от Беньямина и Деррида представление о необходимости эксплицировать в переводном тексте его переводной характер. Для этого, полагает Адибеков, необходимо двуязычное издание — и особый «аналитический подход к переводу», который «работает с синтаксисом и структурами оригинального текста (и языка, на котором он написан), намеренно лишая их конвенционального русского аналога». Издание Рексрота, в самом деле, двуязычное, но сперва идёт вся русская часть, а потом вся английская, так что читать перевод, заглядывая при этом в оригинал, практически невозможно. С «аналитическим подходом» дела обстоят несколько хуже. Уже в первой стихотворной строке книги «We lie here» передано как «Мы укрылись здесь» — в самом деле, так выразительней («поэтичней»), чем дословное «Мы лежим здесь», которое, впрочем, Рексрот по-английски не счёл слишком незатейливым, однако это не операция по лишению английской фразы «конвенционального русского аналога», а, ровно наоборот, конвенциональный переводческий приём, традиционное поднятие эмоционального и стилистического тонуса сравнительно с оригиналом, — между тем именно в данном случае замена презенса перфектом подрывает важное для Рексрота острое ощущение сиюминутности происходящего, резко контрастирующее с названием «Когда мы с Сафо», отсылающим к давнему прошлому. Но если со «структурами оригинального текста» перевод именно «работает», а не рабски их воспроизводит, то трудно забыть о том, что синтаксис поэтического текста неотделим от его ритма: передавая строчку Her memory has passed to our lips now как «Память о ней осталась на наших губах теперь», с сохранением наречия на конце, переводчик как минимум не учитывает, что односложное английское now акцентологически примыкает к предыдущему знаменательному слову (особенно с учётом сильной ямбической тенденции во всём тексте), а русское двусложное «теперь» попусту перетягивает на себя логическое ударение и перекашивает всю ритмику фразы (которая, впрочем, и по смыслу передана неверно: «перешла на наши губы» — тут важен именно момент передачи и принятия некоторого наследства от античной поэтессы — как поэтического, так и эротического). Вообще поэтического ритма для переводчика не существует — как не существует для него и других собственно художественных свойств переводимого текста, например, излюбленного Рексротом многократного словесного повтора на короткой дистанции: My own sin and trouble fall away / Like Christian's bundle, and I watch / My forty summers fall like falling / Leaves and falling water held / Eternally in summer air — здесь, в концовке стихотворения, помимо той же ямбической тенденции, ударное значение приобретает четырёхкратный повтор глагола to fall, но в переводе мы обнаруживаем четыре разных глагола, будто нарочно взятых в самой длинной и ритмически вялой форме: Мои собственные грех и тревога сваливаются, / Как ноша Христианина, и я наблюдаю / Свои сорок лет осыпающимися, как облетающие / Листья, и падающую воду, ставшую / Навечно в летнем воздухе — да, в самом деле, оборот «наблюдать что-либо осыпающимся» представляет собой кальку английского синтаксиса и свидетельствует о том, что текст написан не по-русски, но этот момент лингвистического остранения уничтожается чисто русской длиной слов и чисто русской цепочкой шипящих, так что русскость текста, изгнанная в дверь, возвращается в окно, разнося его вдребезги: ведь переводчик, надо надеяться, не воображает, что четыре причастия в двух строчках — это и есть тот «простой, разговорный язык», к которому, согласно его предисловию, стремится Рексрот? (К слову, в этих причастиях переводчик ещё и сам запутался, потому что в оригинале, естественно, падающая вода входит в состав сравнения наряду с падающими листьями.) Впрочем, и язык прост у Рексрота не всегда, и когда в каком-то отдельном месте он вдруг употребляет не самое очевидное слово, переводчик тут же выбрасывает белый флаг: Let your body sink / Like honey through the hot / Granular fingers of summer«зернистые пальцы лета» действительно способны смутить (хотя из контекста понятно, что женщина опрокинута навзничь, и её удерживают, как руками, трава и земля), но обнаруживаемые на этом месте в переводе «тонкие пальцы лета» выглядят как чистой воды саботаж. Не меньший саботаж — фактически подстрочный, без рифмы и размера, перевод текста «Игла в моём сердце», написанного Рексротом на готовую мелодию народной песни и потому рифмованного, со специфической метрикой и строфикой. И если вот это вот всё и есть обещанная Адибековым в предисловии «единственная, инвариантная форма, только и возможная в рамках избранной стратегии», благодаря которой «этот Рексрот мог бы быть другим, лишь перестав быть этим Рексротом», — то, право, очень бы хотелось, чтобы этот Рексрот так-таки и перестал быть этим. Потому что оправдывать концептуальными основаниями элементарное неумение — путь, ведущий в никуда.
Tags: за передовую магию
Subscribe

  • Из какого сора растут стихи критиков

    Значит, смотрите, какая волшебная история. Сперва была рецензия Максима Алпатова на «Приговоры» Лиды Юсуповой — в которой его претензии к книге…

  • Статистика

    Подсчитанные: Антон Азаренков, Ростислав Амелин, Вадим Банников, Василий Бородин, Оксана Васякина, Анна Глазова, Алла Горбунова, Кузьма Коблов,…

  • «...Гумилёвский бульвар упирается в площадь Долматовского...»

    Полвека истории русской поэзии — в полуфразе из репортажа о новостях московской топонимики. — — — — — — — — — Оригинал этого поста размещён в…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments