Dmitry Kuz'min (Дмитрий Кузьмин, стало быть) (dkuzmin) wrote,
Dmitry Kuz'min (Дмитрий Кузьмин, стало быть)
dkuzmin

Categories:

Диспут о постмодернизме в Авторнике 11.06.

Он же – битва титанов: Эпштейн–Липовецкий–Андрей Зорин.

Подразумевалось, что все означенные лица писали в прошлом о становлении постмодернистских практик в России, а потому любопытно узнать, что они думают по этому поводу теперь, когда разговоры о конце постмодернизма не ведет только ленивый.

Михаил Эпштейн имел для выступления ровно 15 минут, ибо акция была сдвинута со вторника 10-го на среду 11-е из-за наканунешнего раута, а на 11-е у него уже был билет на конный театр Зингаро. За 15 минут, прежде чем убыть в Коломенское на представление, Эпштейн коротко изложил общетеоретическую рамку: есть modernity – Новое время, эпоха, рядоположная с Античностью и Средними веками, а есть modern – заключительный период modernity, конец XIX – начало XX вв.; соответственно, есть post-modernity – новый эон, обещающий продлиться века, а есть post-modern – первый этап этой новой эпохи, ее ранняя стадия. И вот этот post-modern теперь заканчивается, уступая место новой стадии post-modernity. Post-modern был прежде всего реакцией отталкивания по отношению к modern'у: на место крайнего индивидуализма пришли идеи кризиса индивидуальности, на место поиска абсолютных категорий – всяческий релятивизм. Нынешняя стадия характеризуется амбивалентностью: и хочется индивидуальность реабилитировать, и непонятно, как это сделать, и хочется утопии, и боязно, и т.п.

Марк Липовецкий держался ближе к литературному материалу. Он заметил для начала, что нынешнее состояние русской культуры – причудливое смешение модернистского и постмодернистского. Постмодернизм усвоен русской литературой на уровне набора приемов: всяческая цитатность присутствует уже, кажется, в любом тексте – кроме разве что какой-нибудь почвенно-патриотической литературы (тут из зала Илья Кукулин, по долгу службы в бытность свою обозревателем "ExLibris'а" соответствующие издания прочитывавший, сказал, что и там уже цитатности хоть отбавляй). И в этом смысле постмодернизм как бы исчерпан, пора переходить к чему-нибудь новенькому. Но постмодернизм как наиболее острая критика модернизма, как стиль мышления до сих пор в русской культуре практически не распространен – в том числе потому, что всё возникающее как постмодернизм быстро бронзовеет и начинает позиционировать себя как единственно возможное и правильное (против фундаментальной постмодернистской тезы об относительности любой иерахии). Как следствие, не проходят принципиальные для постмодернизма попытки ревизовать традиционные системы ценностей и понятий. В частности, не сбылись ожидания, связанные в начале 90-х с феминистской литературой: ее классик Людмила Петрушевская со времен книги "Время ночь" занята самоповторами, звезда следующего поколения Светлана Василенко изготовляет сценарии для телесериалов, и в итоге центральной фигурой женской прозы оказалась сегодня Ольга Славникова, которая лишь имитирует женскую оптику, а на самом деле не имеет никакого собственного оригинального месседжа и занимается чисто стилевыми вещами, что характерно как раз для определенного извода модернизма. (Тут, в скобках заметим, можно спорить насчет того, как определяется центральность фигуры: в толстожурнальном пространстве Славникова, наверное, да, а за его пределами Маруся Климова или Вера Хлебникова могли бы дать занятный материал для размышлений об актуальности феминистских тенденций для современной русской прозы.) В целом, резюмировал Липовецкий, постмодернизм предполагает более высокий уровень сложности письма и мышления, чем модернизм, а потому его шансы на массовое распространение не столь велики, но зато перспективы его более долгосрочны: аналогия здесь, с точки зрения Липовецкого, – ситуация конца 1920-х – начала 1930-х годов, когда массовый возврат к реализму (к простоте) был вызван далеко не только диктатом власти, но и усталостью от сложности, однако в то же самое время создавались такие крайне сложные тексты, как произведения Вагинова и Хармса, которые сохраняют значимость на протяжении долгого времени.

Третьим получивший слово Андрей Зорин подчеркнул вначале, что постмодернизм не следует понимать эссенциалистски, как нечто действительно существующее: это всего лишь рабочее понятие, попытка квалифицировать некоторую реальность под определенным углом зрения, и другой угол зрения может конституировать иное понятие, не менее полезное и познавательно ценное. Вслед за этим Зорин, не говоря о литературе ни слова, стал рассуждать на тему о постмодернизме как политическом проекте – и начал с того, что Аркадий Блюмбаум рассказал ему, что Александр Пятигорский рассказал ему, что Мишель Фуко сказал ему в ответ на вопрос о природе постмодернизма: "Мы проиграли в 68-м году и перенесли всё в культуру". (Заметим в скобках, что в этом тройном опосредовании авторства фразы есть нечто постмодернистское все-таки, да? Невзирая на аналогии со средневековой арабской прозой и пр.пр.) Так вот: политический проект постмодернизма проигран, потому что ключевая идея этого проекта – полицентричность мира, а получился в результате крайне централизованный мир с единственным сверхмощным центром известно где (т.е., надо понимать, в Америке). При том, что, конечно, целый ряд элементов постмодернистского проекта этим новым порядком успешно аппроприирован (в форме хотя бы той же самой политкорректности). И в этой цивилизации все конвертируется, может быть приравнено одно к другому: турецкий ковер и живопись итальянского Возрождения могут быть приведены к общему знаменателю через доллар (то бишь востребованность туристическим бизнесом). А при такой конвертируемости проекты, завязанные на национальную самобытность (в т.ч. литература) уходят на периферию культуры. Роман еще худо-бедно конвертируется – а поэзия, в общем случае, нет, за вычетом узкой группы авторов, пишущих на разных языках, но так, что это как будто специально предназначено для перевода на английский: Бродский, Милош, Венцлова и т.п.

Должен сознаться, что от Зорина я такого не ожидал (и возразить ему сумел в довольно ограниченной мере): по моим скромным представлениям, это все не имеет никакого отношения к действительности. Начиная с последнего частного замечания (Бродский переводим на английский не хуже и не лучше, чем подавляющее большинство современных русских авторов: например, эффект, возникающий от активного употребления анжамбманов, практически невозможно воспроизвести в языке с редуцированным словоизменением и жестким порядком слов в предложении). Что до общего положения вещей, то пуант ситуации в том, что едва ли существует иной способ обеспечить стабильное сохранение полицентричности, нежели чем из единого центра, ставящего перед собой такую задачу. Потому что для функционирования пространства как полицентричного недостаточно наличия многих центров – требуется концепт полицентричности, позиционирующий ее как позитивную ценность. И конвертация через доллар – только один, самый тривиальный способ конвертации, существующий в современном мире. А без механизмов конвертации никакой объект данной культуры для носителя иной культуры неинтеллигибелен. И, кроме того, среди различных спросов, создаваемых современной западной цивилизацией, есть и спрос на неконвертируемые или плохо конвертируемые элементы чужой культуры, на неаппроприирумое, не приводимое к общему знаменателю (об этом коротко сказал в своей реплике Илья Кукулин). И т.д., и т.п.

Дальше последовали вопросы и реплики из зала, заглавным выступлениям несомасштабные. Отметить можно только Фаину Гримберг, в очередной раз проводившую свою излюбленную мысль о том, что постмодернистский метод письма (сплошной интертекст) является универсалией культуры, что если мы называем постмодернистом Фаулза, чей "Коллекционер" построен на сложном диалоге с неким романом Дизраэли, то непонятно, отчего мы не называем так Достоевского, чей "Идиот" строится на точно таком же сложном диалоге с другим романом того же Дизраэли, и что письмо, основным материалом которого НЕ являются предшествующие тексты, бывает крайне, крайне редко: лично она, Фаина Гримберг, обнаружила только один пример – роман некоего болгарского писателя, написанный на специфическом тюркско-цыганском материале и совершенно недоступный стороннему читателю и критику (на что, правда, я ей тут же возразил, что отсутствие интертекстуальных связей на уровне языка и материала никак не может свидетельствовать об отсутствии таковых на уровне композиции, системы персонажей, нарративных инстанций и т.д.).

В целом характерно, что все (и три докладчика, и авторы отдельных реплик) говорили каждый о своем, и диалог почти во всех случаях был видимостью, если не симуляцией. А это, вообще говоря, признак скорее модернистского, чем постмодернистского менталитета.
Tags: отчеты
Subscribe

  • * * *

    Жан Габен не похож на моего отца. Гораздо массивнее, тяжелее. Вряд ли он до последних лет Забрасывал десяток мячей В баскетбольную корзину На…

  • * * *

    что надеть на похороны если ты гот — — — — — — — — — Оригинал этого поста размещён в авторском блоге https://dkuzmin.dreamwidth.org/…

  • * * *

    мама ушла на пенсию из ФСБ вспомнила про 20-летнего сына давай, говорит, погуляем соскучилась давно не было времени пошли по морозцу куда-то зашли…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 14 comments

  • * * *

    Жан Габен не похож на моего отца. Гораздо массивнее, тяжелее. Вряд ли он до последних лет Забрасывал десяток мячей В баскетбольную корзину На…

  • * * *

    что надеть на похороны если ты гот — — — — — — — — — Оригинал этого поста размещён в авторском блоге https://dkuzmin.dreamwidth.org/…

  • * * *

    мама ушла на пенсию из ФСБ вспомнила про 20-летнего сына давай, говорит, погуляем соскучилась давно не было времени пошли по морозцу куда-то зашли…