Dmitry Kuz'min (Дмитрий Кузьмин, стало быть) (dkuzmin) wrote,
Dmitry Kuz'min (Дмитрий Кузьмин, стало быть)
dkuzmin

Categories:
  • Location:
  • Music:

Нечто вроде официального заявления

В связи с тем, что, будучи взят на слабó Евгением Прощиным terens, я имел неосторожность высказаться публично по совершенно не интересующему меня, вообще говоря, и, вполне возможно, более или менее мифическому делу Всеволода Емелина, чем обеспечил этому информационному поводу нефиговый дополнительный резонанс за счёт публики, которой в высокой степени наплевать на Емелина, но хлебом не корми, а дай лишний раз перетереть за лично мой отвратительный моральный облик, — хотелось бы сделать ряд пояснений, чтобы озабоченные оным обликом не вынуждены были сами разыскивать все подробности в дальних комментах.

Всякий, кто словом или делом изъявляет свою ненависть к жидам, пидарасам и черножопым, автоматически перестаёт для меня существовать в качестве человека, заслуживающего человеческих отношений. Я возлагаю на себя не больше нравственных обязательств по поводу такового субъекта, нежели чем по поводу бешеной собаки. В иных случаях я готов проявить нечто вроде милосердия в отношении к человеку, впитавшему чужую ненависть с молоком матери и, быть может, не имевшему в жизни особенных возможностей для того, чтобы как-то её отрефлексировать. Но тот, кто в здравом уме и твёрдой памяти, умышленно и целенаправленно манипулирует энергией групповой ненависти (независимо от того, насколько он в этом искренен и какая фига у него в кармане), является, по моим понятиям, законченным подонком, не заслуживающим снисхождения. Мне нет дела, в связи с этим, до того, как обстоят у него дела: здоров ли он и счастлив или недомогает и в грустях, дали ли ему учреждённую другим аналогичным подонком премию или потянули на цугундер к судье неправедному, — личные качества субъекта от этого не меняются.

Известная формула Вольтера насчёт того, что можно отдать жизнь за право другого высказывать убеждения, которые тебе самому отвратительны, глубоко укоренена в Эпоху Просвещения с её представлениями о том, что возможно и что невозможно. Уже французская революция имени Робеспьера и доктора Гильотена заставила бы Вольтера призадуматься, а после Гитлера со Сталиным (и после того, как пути манипуляции общественным сознанием в большей или меньшей степени отрефлексированы наукой и философией) на голубом глазу требовать свободы для любого слова по меньшей степени прекраснодушная наивность. Потому что слово — тоже дело. В том числе и поэтическое слово — дело, а не необязательная игра в бирюльки. И когда говорят: ах, да как же можно спрашивать с поэта за его слова, он же как птичка божия — сам не знает, чтó поёт, — то это тоже из давно прошедшего времени, из романтизма. Быть поэтом — это не привилегия и не индульгенция, а, ровно наоборот, вдвое бóльшая ответственность за базар. С другой стороны, идеология поэзии, идущей навстречу читателю, разговаривающей с читателем на том языке, который ему максимально понятен, минимизирует именно дистанцию между поэтическим высказыванием и любым иным (бытовым, публицистическим и т. п.): памфлет или прокламация не перестают быть памфлетом или прокламацией только от того, что написаны в рифму (на мои собственные прокламации это, естественно, тоже распространяется).

Я убеждён, что некоторые типы высказываний должны быть изъяты из свободы слова. Свобода не есть вседозволенность, свобода одного человека не должна влечь за собой несвободу другого. Это мое убеждение далеко не является экзотическим: законодательство большинства европейских стран вполне его разделяет. Российской правоохранительной системе всегда было интереснее охранять права власти, так что тамбовский губернатор, заявивший дословно, что «гомиков надо рвать и по ветру бросать их куски», так и не дождался повестки в суд, зато казанского журналиста, нелицеприятно отозвавшегося о местном начальстве, посадили за разжигание социальной розни. Но если вдруг по случайности молоток, всегда бьющий по пальцам, попадёт по гвоздю — с какой стати я должен утверждать, что он и на этот раз промазал? Потому лишь, что институционализированный произвол опаснее, чем неинституционализированная ксенофобия? Чума на оба ваши дома: я отказываюсь выбирать меньшее из зол, меня в этой жизни интересует только то, что я считаю добром.

Вдруг широко распространившаяся идея корпоративной солидарности литературного цеха всегда меня очень волновала — но, похоже, в совершенно ином преломлении, чем тех, кто заговорил о ней теперь: как энергия, направленная вовнутрь корпорации, на поддержание её в чистоте и порядке, а не вовне, на защиту от посягательств. Но все требования следить совместными усилиями за гигиеной сообщества, не допуская внутри его поливания друг друга грязью, брани вместо критики, наконец — той же самой ксенофобии, систематически уходят в песок. Всем (за редчайшими исключениями) наплевать, если лично их не задело. Но корпорация строится на общей для всех её членов этике, а не на том ничего не значащем в этическом измерении обстоятельстве, что некий круг людей в равной мере склонен записывать тексты в столбик, а не сплошь в строку. Не может быть у меня, жида и пидараса (правда, не черножопого — впрочем, один из моих дедов родился в Баку, так что кто его знает), общей этики с Емелиным. И у Емелина, полагающего прочих участников корпорации грантососами, шакалящими у иностранных посольств, не может быть со мной никакой общей этики. Я знаю, что завтра молоток может ударить по мне или по кому-то, за кого я считаю себя так или иначе в ответе (и это ещё одна характеристика корпоративной солидарности: взаимная ответственность), или просто по кому-то, чей профессиональный и человеческий статус не противоречит обязательным для меня презумпциям: презумпции невиновности — в жизни и презумпции осмысленности — в текстах. Вот тогда я буду готов говорить о корпоративной солидарности — как в своё время говорил о ней, выступая (кажется, только в устной форме, но вполне публично) в защиту Владимира Сорокина, которому тогда тоже вроде как шили некое дело (при том, что лично я с Сорокиным не знаком, а к его сочинениям равнодушен). Но с Емелиным у меня никакой общей корпорации нет.

Стремление разных малознакомых мне лиц читать в моём сердце, выуживая оттуда глубинные причины моей антипатии к Емелину, может меня лишь веселить как симптом анекдотической зацикленности на самом моём существовании. Популярность рифмованной продукции Емелина в кругах, чуть более (скажем, на лишний ноль в цифрах тиража) широких, чем популярность интересующих меня авторов, сама по себе тревожит меня примерно настолько же, насколько популярность Владимира Вишневского или Андрея Дементьева (то есть авторов, никак не встроенных в те представления о структуре и иерархии пространства современной поэзии, которые я отстаиваю): мне досадно, что пипл хавает суррогат, подделку, но само существование этого суррогата — следствие, а не причина: если отнять у пипла его хавку, он от этого не понесёт с базара Белинского и Гоголя. Вопрос только в том, что хавка от Вишневского и Дементьева отравлена, как максимум, пошлостью — которая у Емелина лишь одна из добавок к генеральной злобе и ущербности a la Шариков, в которой привкус ксенофобии один из самых сильных.

И уж совсем трогательно, что разные навсегда обиженные воспользовались случаем, чтобы припомнить мне дела 25-летней давности: как-де смеешь сейчас называть кого-то мерзавцем, когда сам в одна тысяча девятьсот восемьдесят шестом... В целом эта тема уже обсуждалась, но за последнее время в ней наметился новый поворот: сюжет о том, как юный Дмитрий Кузьмин во главе группы дружинников вытаскивал мальчиков из постелей девочек в университетских общежитиях. Исторический факт имел место: в возрасте 17 лет я, помимо всего прочего, исполнял обязанности командира оперативного отряда дружинников филологического факультета МГУ, в состав которого для вечерних дежурств в общежитиях рекрутировал всех младшекурсников мужеска пола, включая будущих поэта Михаила Гронаса, акына Псоя Короленко, американского слависта Виталия Чернецкого и одного из будущих сооснователей Товарищества молодых литераторов «Вавилон» Артёма Куфтина artiomkuftin, назначив его своим помощником на том основании, что его литературные вкусы показались мне, по итогам проведённой блиц-анкеты, наиболее занятными (всё это, к слову, никакой страшной тайны не составляет и было вскользь изложено десять лет назад в моём преждевременном мемуаре). Из литературы (прежде всего, из университетской прозы Сергея Юрьенена) известно, что главным занятием этих дружинников было вытаскивание мальчиков из постелей девочек. Но это, господа хорошие, литература. В жизни всё было не так романтично. На моей памяти ничья интимная биография не пострадала. В остальном — было много всякого, но упрекнуть мне себя в этой миниэпопее (в отличие, увы, от предыдущего витка моей общественной активности) не в чем. Или копайте глубже, господа (а вдруг найдётся-таки почтенная ныне дама, которой я 25 лет назад обломал кайф?), — или идите на хуй.

Впредь ничто из вышесказанного, равно как и всю историю в целом, комментировать больше не буду — ни здесь, ни в других местах
Tags: из жизни небезызвестного литератора, проблемы литературной теории и практики
Subscribe

  • Кстати

    «Вся Аномалия знала, что в резиденции, или, как ее называли, в “хижине дядюшки Дино”, насчитывалось ровно тысяча и одна комната, включая спальни,…

  • Квази-Зази

    Там не только римбрантов продают, — сказал хмырь, — там есть гигиенические стельки, лаванда и гвозди и даже неношеные куртки. © — — — — — — — — —…

  • Франц Кафка — 137

    Незадолго до смерти Франц Кафка (фамилия которого переводится с чешского как «галка») решил попробовать переменить свою жизнь и вместе со своей,…

Comments for this post were disabled by the author