Dmitry Kuz'min (Дмитрий Кузьмин, стало быть) (dkuzmin) wrote,
Dmitry Kuz'min (Дмитрий Кузьмин, стало быть)
dkuzmin

Category:

Разбирая архивы: как я ездил в Тамбов

В 1998 году при участии Сергея Бирюкова, ещё жительствовавшего тогда в Тамбове, на филологическом факультете местного университета собрались проводить конференцию под названием, кажется, «Слово в тексте» — и мне пришло на неё приглашение. Было это как раз в разгар каких-то очередных бессмысленных и беспощадных дебатов относительно недопустимости засорения русской поэзии-матушки нехорошими словами — и я, недолго думая, заявил на эту конференцию доклад под названием «Функции обсценной лексики в современной русской поэзии». Паче чаяния, из Тамбова мне ответили, что тема принята и меня ждут для выступления. Находился я, по обыкновению, в каком-то цейтноте и набросать успел только половину доклада, рассчитывая, что, разогнавшись, договорю экспромтом. Но не тут-то было. Как только в выступлении своём я дошёл до первой цитаты (которая — поскольку начинать полагается с предыстории — была из Пушкина), председательствующий профессор Руделёв (феерический городской сумасшедший, основатель Тамбовской филологической школы, утверждающей, коротко говоря, что раз слово «прыжок» обозначает действие, то оно, следовательно, является формой глагола) заявил, что не допустит, чтобы в стенах учебного заведения, в присутствии не испорченных ещё царящей в современной культуре вседозволенностью студентов, произносились подобные слова, и лишил меня слова. И я сел себе, несколько недоумевая: то ли оргкомитет конференции, принимая мою заявку, был не в курсе, какая лексика называется обсценной, то ли организаторы ожидали от меня, что неправильные слова я при чтении доклада буду заменять на «bip-bip». Характерно, что под неиспорченными студентами понимались явившиеся на конференцию воспитанники литературной студии Бирюкова — Алексей Шепелёв сотоварищи, чьи сочинения, вообще говоря, вполне можно было бы включить в доклад в качестве иллюстративного материала.

По возвращении из Тамбова цейтнот мой возобновился, так что и по сю пору имеется в наличии только половина задуманного текста. Кажется (хотя, быть может, я и не в курсе), что за эти десять лет никакого научного исследования по данному вопросу так и не состоялось. Что жаль, потому что тема весьма занимательная.


        Развитие искусства в его отношении к внеположной ему реальности можно рассмотреть как экспансию, реализуемую на уровне предмета и материала, на уровне инструментария, а также на уровне культурных функций. Применительно к литературе: если при ее зарождении ей доступны лишь строго определенные зоны в языке, культуре, быте, то по мере своего развития литература осуществляет экспансию за пределы этих зон, так что в настоящее время мы обнаруживаем уже отдельные остаточные зоны действительности, не освоенные художественным дискурсом, и зоны эти неуклонно сужаются вплоть до полного исчезновения. Русская поэзия за два с половиной века прошла этот путь практически до конца. В настоящей работе мы затронем лишь один аспект этого процесса — языковой (наряду с расширением доступных поэзии языковых средств расширялся также круг используемых ею реалий и набор оптических возможностей), а в языке — лишь один пласт: словарный (сходные явления легко можно наблюдать в области синтаксиса, а при тщательном анализе — также в области фонетики и графики).
        Современная русская поэзия демонстрирует готовность к использованию всего словарного состава языка без каких-либо изъятий и с рядом существенных дополнений (математические, физические и химические формулы, иноязычная лексика). Однако некоторые лексико-семантические группы остаются покамест точками роста: эволюционируют функции относящихся к ним слов в стихотворном тексте, сами слова осмысляются автором и/или читателем как выделенные, проблематичные. Наиболее значительные из этих лексико-семантических групп: обсценная лексика; научная терминология; имена собственные.
        Нельзя сказать, чтобы обсценная лексика не использовалась русской поэзией ранее. Однако область ее применения была строго ограничена: низовые жанры (главным образом эпиграмма) и «заветная», или «приапическая» поэзия. В обоих случаях использование этой лексики по большей части мотивировалось обращением к сфере телесного низа, и соответствующие слова употреблялись преимущественно в чисто номинативной функции, называя определенные анатомические детали и физиологические процессы (примеры из Баркова, «Девичьей игрушки» и т.п. всякий легко припомнит сам). Реже встречаем употребление обсценной лексики в собственно бранной функции (например, в пушкинской «Рефутации г-на Беранжера»). Но и здесь эти слова вносятся в поэтический текст в готовом виде, маркируя известный стиль речи либо круг реалий; семантика обсценной лексики не подвергается во всех этих случаях заметному деформирующему воздействию со стороны поэтического контекста*. Проще говоря, обсценная лексика употребляется здесь благодаря своей обсценности.
        Русская поэзия последнего времени работает с обсценной лексикой гораздо более разнообразно. Можно выделить несколько основных тенденций.
        Первая связана с остраняющим взглядом на стиль речи, к которому принадлежат эти слова. Весь стиль как бы берется в кавычки, в текстах присутствует явный элемент ready-made'а. Выразительность, гибкость «черного слова» предстают как предмет любования, представляющий самоценный интерес. Намек на такой подход к обсценной лексике можно увидеть уже у Евгения Харитонова в «Покупке спирографа»:

                Погрузить спирограф надо три грузчика.
                Провести машину с погрузкой через институт целое дело,
                я пошел заказать машину в агентство как частную перевозку —
                кассир не оформляет, боится.
                Мебель с квартиры на квартиру можно,
                аппарат из магазина в учреждение нельзя.
                Дура, советует мне съездить к их начальнику за разрешением,
                отсюда на улицу девятьсот пятого года.
                На хуй тогда мне твое агентство, ездить полдня.
                Перевезти вещь с места на место, спирограф, хуёграф,
                в квартиру, в учреждение, все равно я плачу.

        Это произведение Харитонова для него необычно и нехарактерно: в нем практически отсутствует прямое лирическое высказывание, не прослеживается ни один из магистральных мотивов его поэзии и прозы (лишь однажды прорывается типичное харитоновское стремление к максимизации негативных тенденций: «а не придет, хуй с ней, // пусть всё до конца будет не так»). В фокусе внимания здесь — абсурдные реалии советской повседневности, в изображении которых подчеркивается невозможность к ним приспособиться, примениться, войти в конструктивное взаимодействие; реакцией на эту невозможность оказывается использование обсценной лексики с ее универсальной адекватностью, приспособляемостью (особенно показателен окказионализм «хуёграф»).
        Закономерное развитие эта линия получает в творчестве Михаила Нилина. Реалии советского быта предстают у него в еще большей степени герметичными, недоступными не только для приспособления, но и для понимания, редуцируются до словесных обозначений:

                Педфак.
                Мосгортепло.

— это целое стихотворение, в рамках которого не просто неважно, но и принципиально непостижимо, что за реалии стоят за невероятными словами-гибридами**. В этом смысле обсценная лексика у Нилина совершенно уравнена со всякой иной, берущейся из воздуха, из окружающей поэта языковой стихии, вставляемой в рамку стихотворения и обнаруживающей в этой рамке свой стиховой характер:

                «Диета»-то
                на Арбате
                ёб твою мать.

— снова перед нами целое стихотворение, не дающее, по недостаточности контекста, возможности понять, какая именно эмоция по поводу магазина «Диета» на московской улице Арбат выражается обсценной идиомой в третьем стихе, и потому позволяющее полностью сосредоточить внимание на чисто поэтической стороне дела, в данном случае — на организующем текст принципе анаграммы: в слове «Арбате» анаграммирован глагол «ебать», а в слове «Диета» — другая историческая разновидность того же глагола, «ети», — таким образом, ключевое слово во всех трех стихах оказывается одним и тем же. Обсценная лексика для Нилина — это прежде всего богатые звуковыми и комбинационными возможностями слова, тем легче попадающие в микроконтексты с поэтическим потенциалом.
        Если у Нилина нейтрализация обсценной лексики происходит за счет снятия эмоционально-экспрессивной нагрузки, то у Дмитрия Волчека встречаем ровно противоположный ход. «Черное слово» в стихах Волчека попадает в контекст предельного лирического напряжения, в формировании которого участвуют и различные лексические пласты (архаизмы, поэтизмы романтического происхождения), и метроритмические приемы (ритмические перебои, резкие скачки стопности), — и оказывается, что собственная экспрессивность обсценной лексики в этов контексте не превышает «нормального» экспрессивного фона. В качестве иллюстрации приведем целиком третье стихотворение из цикла Волчека «Правда о Карабахе»:

                но в этом конусе пчелином
                почти что кисеей
                почти что гадом стклянным
                притаптывать картину за картиной
                ее ли мишура обрубок деревянный?

                опять опять сидит
                сидит бессмысленная возле речки
                поет нехорошую песню
                «коля коля коля блядь» — поет
                «я иду тебя ебать» — поет
                «утром я почти как смерть» — поет
                «приоткрою в спальне дверь» — поет
                не в карабахе ли
                не в карабахе ли
                зажарили каннибалы сердце
                теперь не выйти на променад не приодеться
                всюду видная дыра
                поднимает волны кит
                «орден красная пизда
                на груди его горит»

        Стилевой разброс использованной в этом тексте лексики чрезвычайно велик: отсылающий к XVIII веку высокий архаизм «стклянный» и вызывающий вне зоологического контекста библейские ассоциации «кит» (бросающий отсвет обратно в начало текста на слово «гад», также обнаруживающем архаическую семантику) соседствуют с «мишурой» и «кисеей», также слегка архаичными, но имеющими совершенно иные коннотации («мещанство», «быт»), два иноязычных по происхождению слова — «променад» и «каннибалы», из которых первое сближается с «мишурой» и «кисеей» по семантическим полям легкости и частной жизни, а второе, напротив, с «китом» («экзотические страны»)... Обсценная лексика («блядь», «ебать», «пизда») органично встраивается в этот речевой космос, характеризующийся сильной центробежностью по отношению к нейтральному кодифицированному литературному языку. Эта головокружительность стилевых перепадов, вместе со сложной системой ритмических сбоев, многочисленными повторами, нагнетает эмоциональную напряженность в тексте, достигающую кульминации в последних двух стихах, построенных на исключительно сильном и неожиданном образе: «орден красная пизда» — сквозная рана в груди (с ироническим, но не снижающим переворачиванием традиционного направления субституции).


* У Пушкина, впрочем, известная деформация происходит: в рефрене названного стихотворения

                Хоть это нам не составляет много,
                Не из иных мы прочих, так сказать;
                Но встарь мы вас наказывали строго,
                Ты помнишь ли, скажи, ебена мать?

— обсценная идиома, благодаря позиции в предложении (после вокатива) и в стихе (в абсолютном конце строки и строфы), оказывается выделенной и приобретает определенную синтаксическую амбивалентность: междометная функция дополняется функцией обращения (почва для такого каламбура подготовлена знаменитым барковским «Рондо на ебену мать»).
** Названия учреждений, предприятий, организаций и т.п. — еще один пласт языкового расширения современной русской поэзии, хотя и более маргинальный ввиду принципиальной внесловарности большинства подобных слов. Можно вспомнить первые опыты подобного рода у Маяковского или Сельвинского; однако там, если вынести за скобки «прикладные» тексты («Нигде, кроме // как в Моссельпроме»), даже представляемый как нечто непостижимое маяковский «Коопсах» (из стихотворения «Юбилейное») в принципе осваиваем сознанием, поддается квалификации (например, через категорию экзотического — отсюда параллель «Навуходоносором библейским»); нилинское «Мосгортепло» вне категорий — оно просто «существует, и ни в зуб ногой». Разумеется, не приходится отрицать приоритет Маяковского в переносе центра тяжести с семантики и даже морфологии таких словесных единиц на чисто фонетический аспект (другое дело — что у Макяовского он задним числом вновь семантизируется). Из современных поэтов с этим лексическим пластом много работает Михаил Сухотин, в одном из текстов демонстрирующий обнажение приема:

                СОЮЗГЛАВСТРОЙДОРМАШЗАГРАНПОСТАВКА
                четырёхстопный ямб мне надоел
Tags: из жизни небезызвестного литератора, проблемы литературной теории и практики
Subscribe

  • Бобби Паркер

    Не кричать, пока автобус не остановится Это правда, я вытащил дверцу шкафа из груды, предназначенной в печь, и вывел Агентство Паркера, Охота за…

  • Андрис Алпс

    * * * не всем же писать кому-то и голову выбрить и пробить другому голову сбоку не поглядев в глаза кому-то не вынимая курить айкосы воняющие…

  • Майя Приедите

    * * * любимый муж разбился на мотоцикле она осталась одна с близняшками такая была чудесная пара молодые друг у друга первые и единственные но…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments