Dmitry Kuz'min (Дмитрий Кузьмин, стало быть) (dkuzmin) wrote,
Dmitry Kuz'min (Дмитрий Кузьмин, стало быть)
dkuzmin

Category:

Про мифы и солидарное чтение

Мне кажется, что в статье Перцова против Лосева и Жолковского общее и частное — конкретные стихотворение Лосева и статья Жолковского и генеральный вопрос о функционировании образов и текстов классиков в современной культуре — соединены неудачно. Стихотворение Лосева в контексте поэзии Лосева в целом выглядит не так, как в этом изолированном рассмотрении: тема оборотной, низменной стороны высокого искусства занимает Лосева давным-давно и далеко не всегда подаётся в таком необязательном ключе, как в этом случае (см., напр., программные «Записки театрала»). И хотя персональная эволюция Лосева (как профессиональная, о которой можно судить по последовательности публикаций, так и личностная, о которой я, видавши Лосева раз в жизни, могу только догадываться) привела его в дальнейшем к текстам совершенно ниспровергательного свойства, из которых иные, как мне представляется, лежат далеко за пределами приличия, — эта старая стихотворная безделка находится вполне в русле общих лосевских размышлений о том, что у поэта «душа вкушает хладный сон, и меж детей ничтожных мира, быть может, всех ничтожней он», что искусству, однако, никак не в укор. И это одна история.

А другая история — про демифологизацию. Начинать-то надо с того, что демифологизация возникает там, где есть миф (по Ролану Барту). И этот миф, собственно, в чём состоит? Не в том ведь, что Пушкин — великий поэт, основоположник русской литературы и т.п. (нарочно формулирую самым «простонародным» способом): при всех нюансах, видных профессиональному взгляду, демифологизировать тут особо нечего, потому что это, в общем, неоспоримый факт (хотя и требующий дальнейшей рефлексии, в том числе и в направлении, сформулированном в названии известной книги А. И. Рейтблата: «Как Пушкин вышел в гении»). А в том, что Пушкин, будучи великим поэтом, является при этом ещё и образцом высокоморального поведения. Что не только не соответствует действительности — это бы полбеды, — но, прежде всего, категорически мешает любить и понимать тексты, приобретающие в мифологическом сознании свойства эпифеномена личности (главное знать, что Пушкин — поэт и что он велик, а уж что он там в точности пишет — дело десятое). Освобождение Пушкина (и не только и не обязательно Пушкина) от тяжкого бремени мифологизированной биографии, тяготеющей к превращению в агиографию, — задача по-прежнему совершенно насущная. В частности, попыткой решения этой задачи была и книга Синявского, вне зависимости от возможных претензий к ней по тем или иным частным поводам.

Но что гораздо занятнее — так это то, каким образом реагирует на вот эту неразбериху с мифом и демифологизацией Жолковский в своём ответе Перцову:

Филология, какой ее представляет себе Перцов, должна, очевидно, держаться так называемого солидарного чтения, то есть, попросту говоря, позволять себе видеть в авторе только и ровно то, что этот автор желает, чтобы в нем видели. <...> Cтратегии самопрезентации авторов, создание ими собственных мифов, в частности мифов о себе, их жизнетворческие стратегии — это бесспорная реальность литературы, особый, прагматический, уровень ее функционирования. Уровень не менее, а часто и более важный (особенно у поэтов с «позой» — Северянина, Маяковского, Ахматовой), чем другие (метрика, тропика, сюжетика). Игнорировать его в исследовательской практике — значит повторять на новом витке старые ошибки, типа отказа (во имя неуловимого «чуть-чуть») от количественного изучения стиха иструктурного анализа повествования. Так что ничего загадочного (и мутного) в сочетании анализа привычных уровней текста с занятиями демифологизацией нет, это насущная задача современной поэтики.

Тут много странного. Против необходимости изучения прагматики литературы невозможно возразить. Но через запятую с метрикой, тропикой и сюжетикой жизнетворческие стратегии писать неосмотрительно, потому что метрика, тропика и сюжетика — в тексте (каждом), а жизнетворческие стратегии, по большей части, в совершенно другом месте, это отдельный «текст» (или Жолковский не отличает жизнетворчество от выстраивания лирического субъекта, который может далеко отстоять от подлинной авторской личности). И потому когда заходит речь о «солидарном чтении», то мне непонятно: про чтение какого текста эта речь ведётся? Если про чтение «текста жизни», то я готов согласиться с Жолковским, что бездумное следование программируемому автором этого текста руслу восприятия непродуктивно, но только надо иметь в виду, что существующие в культуре мифы о крупных писателях обычно в не столь уж значительной мере созданы ими самими, эти «тексты», если угодно, фольклорные, изучение их весьма любопытно, но должно проходить по ведомству культурологии и социологии литературы, а не филологии как таковой. А если про чтение собственно текстов, то бишь стихов, то уместность апелляции в процессе такого чтения к жизнетворческим амбициям автора, вообще говоря, с методологической точки зрения совершенно неочевидна, это скорее вариант постструктуралистского интерпретаторского произвола. И я бы не взялся об этом говорить вовсе, но мне жаль оборота «солидарное чтение» (которому, возможно, уже не помочь, потому что процесс его интерпретаций в довольно-таки превращённом виде пошёл ещё осенью). Потому что это хороший оборот — если вложить в него тот смысл, который напрашивается: смысл солидарности не с автором-во-плоти-и-крови (вполне возможно, малоприятным типом, в творческом отпуску озабоченным, как бы ему половчее уестествить местную деваху) и не с мифом-об-авторе (независимо от того, сочинил ли его автор-во-плоти-и-крови самостоятельно или за него сочиняли Генеральный секретарь ЦК ВКП(б) и синклит школьных учительниц), а с самим текстом.
Tags: проблемы литературной теории и практики
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 12 comments