Dmitry Kuz'min (Дмитрий Кузьмин, стало быть) (dkuzmin) wrote,
Dmitry Kuz'min (Дмитрий Кузьмин, стало быть)
dkuzmin

Categories:

"День второй" второй: "От цитаты до плагиата: чужое слово как проблема культуры", 4.04.06

Непосредственным поводом для выбора темы послужил последний скандал вокруг фрагментов чужих текстов, обнаруженных в "Венерином волосе" Михаила Шишкина. В задачу дискуссии входил, однако, не разбор персонального дела писателя Шишкина, а обсуждение самой проблемы — причем не в филологическом дискурсе (формы вхождения чужого слова в текст широко исследуются наукой XX века в диапазоне от Бахтина до Гарольда Блума), а в общекультурном ключе, в диалоге экспертов, позиционирующих себя (в этом случае) не как филологи, а как участники литературного процесса.


Большинство участников беседы, впрочем, отталкивались от шишкинского сюжета непосредственно. Первым взял слово Леонид Костюков и сказал, что ему прежде всего важен текст как таковой, а не имя, которое над ним надписано: самоценная эстетическая индивидуальность должна быть ясна из отдельного взятого сочинения, и потому Костюков охотно читал бы, к примеру, журнал, в котором тексты не подписаны вовсе. Эта эстетическая ценность присуща тексту независимо от того, сколько в нем цитат: "Москва—Петушки" Венедикта Ерофеева нашпигованы всем очевидными цитатами и в то же время абсолютно индивидуальны. Спрашивается, если бы мы узнали, что помимо сотни очевидных цитат в тексте Ерофеева есть еще полсотни неочевидных, — неужто от этого художественная целостность текста Ерофеева пострадала бы в наших глазах? Проблема романа Шишкина, заявил Костюков, не в том, много в нем цитат или мало, а в том, что эти цитаты не оправданы художественной индивидуальностью целого. Фактически присоединился к Костюкову Михаил Айзенберг, говоривший о другом примере — прозе Павла Улитина, почти целиком составленной из чужих слов самого разного происхождения и ставящей перед собой именно задачу по переплавке чужих слов в собственную речь. У Шишкина Айзенберг не видит именно переплавки, он как автор не поднимается над множеством использованных текстов.

Обоим выступавшим возразил Данила Давыдов, оценивающий прозу Шишкина очень высоко, — однако за пределами "персонального дела Шишкина" тезисы Давыдова скорее развивали сказанное Костюковым и Айзенбергом. Вопрос о том, где кончается чужое слово и начинается свое, давно оказался в центре внимания художников, с ним работали весь XX век — в частности, напомнил Давыдов, самовитое слово футуристов (в интерпретации Алексея Кручёных) было призвано именно быть для говорящего своим собственным и ничьим больше (т.е. чужим признавалось любое слово, сказанное не тобой). В работе же писателя с чужим словом надо, по мнению Давыдова, различать две стратегические задачи: деконструкцию чужого высказывания и создание собственного. В этом смысле опыт Шишкина, использующего нарезку цитат для формирования собственного месседжа, противоположен очень похожему по механизму опыту Уильяма Берроуза, для которого нарезка была способом деконструкции (про Берроуза, пожалуй, я бы и поспорил, но принципиально водораздел этот действительно очень важен).

Борис Дубин говорил о ряде примеров массированного использования фрагментов чужого текста в своем, особенно подробно — о книге сербского писателя Данила Киша "Гробница для Бориса Давидовича", в которой, по словам Дубина, в фокусе внимания — проблема документирования человеческой жизни, и поэтому авторский текст то и дело переходит в раскавыченный документальный. Вообще к концу XX века усилиями разных писателей, и прежде всего Борхеса, чужое слово в тексте окончательно превратилось из эмпирического факта — в проблему, причем процесс этот универсален для всего человеческого искусства (в качестве примера Дубин привел музыку Валентина Сильвестрова).

Наконец, последний участник экспертного совета клуба Илья Кукулин говорил, как и Костюков с Айзенбергом, о мере художественной оправданности развернутой цитаты — во "Взятии Измаила" центонный принцип кажется ему гораздо более оправданным. Вообще, заметил Кукулин, важно не что взято, а для чего взято, — и привел пример, про который когда-то давным-давно я ему рассказал: в научно-популярной (предотъездной) книге Игоря Губермана начала 1970-х было напечатано, безо всяких указаний авторства (с какой-то обтекаемой формулировкой вроде "стихи одного молодого человека"), стихотворение Бродского, которое с именем автора никак бы появиться не могло, — и это, натурально, был не плагиат, а в некотором роде героический ход в обход цензуры (а я помню еще и второй аналогичный пример — стихи Семена Липкина без имени автора в романе Юрия Слепухина "Киммерийское лето", напечатанном в период послеметропольного запрета на имя Липкина; их читал персонаж со словами: "Хорошие стихи — жаль, не мои"; мне было 15, когда я прочитал роман, — и, будучи человеком неленивым, разыскал писателя, чтобы спросить, чьи же это стихи).

Далее слово взял я и попытался говорить не о Шишкине вовсе. 1. Современное представление о том, что автор обладает правом на текст, что текст принадлежит автору, не является чем-то само собой разумеющимся: так было не везде и не всегда. Античный ученый, средневековый хронист или какой-нибудь сказитель брали какой-то (чей-то) исходный текст по своему усмотрению и манипулировали с ним по своему усмотрению, улучшая (на свой взгляд) или приспосабливая к каким-то иным целям, чем цели источника, — и это было культурной нормой (из чего совсем не следует, что нормой было воровство). Потом норма изменилась. Странно было бы считать, что более поздняя норма всегда лучше: в чем-то культура выиграла (как по мне — очень во многом, но тут есть с чем поспорить), а чем-то пришлось за этот выигрыш расплатиться. 2. По крайней мере одна сфера производства текстов от нового положения вещей не выиграла — это сфера художественного перевода (прежде всего, прозаического): если прежний перевод в целом не слишком удачен, но в отдельных своих решениях совершенно правилен, то следующий переводчик, стремясь дать лучший перевод в целом, вынужден ухудшать его в тех местах, где его предшественник нашел оптимальное решение. 3. Всякая культурная норма обусловлена наличным состоянием культуры — и может измениться, когда культура меняется. Сегодняшняя культура значительно отличается от той, в которой возникло понимание автора как собственника текста, — завтрашняя, судя по всему, будет отличаться еще больше. Одним из факторов такого отличия является экспоненциальный рост количества существующих текстов. Чем больше текстов создается — тем меньше шанс каждого из них на непосредственный вклад в культурную копилку человечества. Возникает все более острая потребность в новых механизмах аккумулирования запечатлеваемого в отдельном произведении культурного опыта, производимого им приращения смысла. Возможно, что какие-то из этих механизмов будут подвергать ревизии и концепт авторства (не было сказано, но, в сущности, из этой же оперы: известный проект "Википедия" — энциклопедия, в которой текст может редактироваться всеми желающими, — нацелен на аккумуляцию знаний поверх копирайта; конечно, авторство научного текста и авторство художественного текста — различные феномены, но глобальные культурные процессы явно затронут оба). 4. Если некоторый текст не слишком интересен и совершенен в целом, но содержит в себе какое-то зерно, какую-то деталь, нечто небольшое, чему было бы жаль позволить сгинуть бесследно, — то использование его в качестве ресурса для другого текста видится благом для культуры.

Далее слово было предоставлено Фаине Гримберг для реплики и поэтической интермедии. Стихотворение "Тривиальная песня о государстве", прочитанное Гримберг, я комментировать не буду, потому что намерен опубликовать во втором "Воздухе". Сказала же Гримберг следующее. Конечно, с чужим словом работали и работают так или иначе все. И, конечно, рассчитывали и рассчитывают при этом на опознание цитаты. При этом мера опознаваемости источника и круг способных его опознать меняются: когда Толстой цитировал Дизраэли, то все читатели, которых он имел в виду, это понимали, а сейчас не понимает никто. Если кто-то не в состоянии опознать достаточно известный источник — это его проблема. Вера Панова — классик советской литературы, ее вполне можно было бы и помнить. А вот когда Шишкин точно так же цитирует кусками книгу Нины Тихоновой, которую действительно никто не знает, — это недопустимо. (Тут, с моей точки зрения, есть противоречие. Конечно, когда Алексей Цветков пишет, что цитировать без ссылки позволительно только то, что как бы "объективно" закреплено в культуре как материал для цитат и отсылок, — этого никак не может быть, и не только потому, что у каждого текста своя адресация и узнаваемое для одного неузнаваемо для другого, — на этот счет у Цветкова в конце есть оговорка про "мемы для узкого круга", — но еще и потому, что опознаваемая цитата может быть опознаваема априори — если уже устоялась в той или иной степени как цитата, — а может быть и апостериори, если текст хорошо известен референтной группе, но по своей структуре не предрасполагает к выдергиванию кусочков. Но если референтные группы могут быть самыми разными — почему референтная группа, в которой известна Панова, "правильнее", чем референтная группа, в которой известна Тихонова, — если учесть, что книга Тихоновой — единственная биография Изабеллы Юрьевой, которой отчасти посвящен роман Шишкина? На что, собственно, Глеб Морев тут же и указал.) Что же касается общего вопроса, то Гримберг заявила, что автор сегодня — понятие не столько культурное, сколько социальное: автор — тот, кто получает деньги и другие привилегии. А потому вопрос должен стоять не в отвлеченной культурологической перспективе, а в совершенно конкретной моральной и правовой.

Дальше было еще несколько коротких реплик, которые мне не особенно запомнились (Дмитрий Бак, Елена Фанайлова, кто-то еще). Под конец Игорь Лёвшин заметил, что не видит, отчего бы весь скандал с разоблачениями не мог входить в изначальный замысел Шишкина, — что мне кажется маловероятным применительно к Шишкину лично, но вполне возможным само по себе, в какой-то иной сходной ситуации.



Резюме. Не о том речь, что брать чужое хорошо. Не о том, что в ночь с сегодня на завтра статус автора и его право на свой текст решением дискуссионного клуба "День второй" отменяется. А о том, что подход к проблемам культуры с позиций морали, как бы это мягче выразиться, не универсален. И прежде чем отвечать на вопрос "хорошо или плохо", стоило бы задуматься о многих более тонких дистинкциях. Хотя, конечно, заставить задуматься невозможно.
Tags: отчеты, проблемы литературной теории и практики
Subscribe

  • Послание в Сибирь

    Скажи-ка, дядя, если видишь сам, Что там взметнулось гордо к небесам, Буквально всей Расее солнце застя? Взглянул окрест наш дядя — ох, еблысь!…

  • Кузькина мать подъехала

    Вы вот думаете, это мужик с топором просто так сидит? Нет, это он сидит по мою душу: под этой фотографией сибирский поэт Владимир Берязев…

  • Пишет Игорь Лёвшин

    «Снился удивительной красоты сон: вроде как я на даче и не могу уснуть из-за соловьёв — громко поют. И написал об этом в ФБ. И через некоторое время…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 37 comments

  • Послание в Сибирь

    Скажи-ка, дядя, если видишь сам, Что там взметнулось гордо к небесам, Буквально всей Расее солнце застя? Взглянул окрест наш дядя — ох, еблысь!…

  • Кузькина мать подъехала

    Вы вот думаете, это мужик с топором просто так сидит? Нет, это он сидит по мою душу: под этой фотографией сибирский поэт Владимир Берязев…

  • Пишет Игорь Лёвшин

    «Снился удивительной красоты сон: вроде как я на даче и не могу уснуть из-за соловьёв — громко поют. И написал об этом в ФБ. И через некоторое время…