Dmitry Kuz'min (Дмитрий Кузьмин, стало быть) (dkuzmin) wrote,
Dmitry Kuz'min (Дмитрий Кузьмин, стало быть)
dkuzmin

Category:

11 января, вечер Ольги Седаковой в ЦДЛ

Малый зал был полон. Перед входом в него сидел Сергей Нещеретов-Зенкевич, некогда участник поэтической группы мелоимажинистов, и продавал журнал для маленьких детей "Филя" (видимо, имея к нему какое-то отношение).

Пара «Седакова — Шварц» в иные времена воспринималась с не меньшим напряжением, чем классическая пара «Ахматова — Цветаева»: не просто два значительных автора, чьи поэтики в некоторых отношениях полярны, но два поэтических мифа. В какой степени каждая из них сознательно или бессознательно вкладывалась в строительство такого мифа и в отсылание к мифу-прообразу — я судить не могу. Идеологически я противник мифологизации поэта (потому, коротко говоря, что миф начинает говорить вместо текста), и исчерпание мифотворческого потенциала поэзии (что кажется мне безусловным) склонен расценивать как однозначное благо, но в данном случае важно не это, а то, кто поименно оказывается последними поэтами, вокруг которых возникает мифологический ореол. Все эти смутные соображения ведут к куда более незатейливому наблюдению: если прежде в облике Седаковой (особенно с добавлением ее любимой шали) явственно было нечто ахматовское, то чем дальше, тем больше она, на мой взгляд, становится похожа (внешне) на Цветаеву.

Связать эту имиджевую эволюцию с эволюцией Седаковой-поэта однозначно вряд ли удастся. Но что-то такое мне брезжит. Новая небольшая книга стихов, прочитанная Седаковой целиком, характерным образом состоит преимущественно из верлибров — Седакова отказывается от пленительного мелодизма прежних стихов, который в немалой степени и делал их волшебными:

Ты знаешь, я так тебя люблю,
Что если час придет
И поведет меня от тебя,
То он не уведет...

— не припоминаю другой поэзии, где в обычном вполне дольнике эмоционально-интонационная нагрузка малейшего ритмического хода была настолько же самоценной и полновесной; и по аллитерационным ходам иные места у Седаковой просятся в учебник: "Баварии, Моравии зелёной / Перемывая чистую посуду..." — да мало ли еще что. Из новых стихов всё это (насколько возможно судить на слух с одного предъявления) вычтено. Кажется, что религиозно-философская лирика в ее нынешней версии Седаковой — в чисто поэтическом измерении представляет собой скорее эскапистский жест: уход в надмирные края, где ведут между собой беседу несколько титанов европейской поэзии середины XX века, ото всех искушений модерна обратившихся наконец к неоклассике и полагающих, что этот поздний стиль и взгляд способен, в сущности, с равными бесстрастием и глубиной обратиться на любой материал, вплоть до бомжей в московском метро (есть и такое стихотворение в новой книге, оно доступно в "континентовской" публикации 2003 года). Но делать какие-либо выводы поостерегусь. Пусть выйдет книга — надо будет вчитаться и посмотреть, нет ли там еще иных пластов, и смысловых, и формальных (что-то такое Седакова обронила, предваряя чтение, — насчет того, что "на первый взгляд эти стихи выглядят верлибрами", в таком духе).

В части вопросов и ответов зал, заполненный какой-то диковатой публикой пенсионного возраста (ЦДЛ всегда равен себе), интересовался чем угодно, но не стихами. Из рассказанного Седаковой мне был интересен только сюжет про встречу с Бродским — если он и был ею где-то описан, то я пропустил: как в Венеции Бродский должен был сказать вступительное слово на вечере Седаковой, но сперва вечер открыла местная дама-славистка, восторженно отозвавшаяся о царящих в поэзии Седаковой кротости и смирении — фундаментальных общеевропейских ценностях, ныне почти утраченных и возвращаемых Седаковой в культуру. Бродский, видимо, совершенно разъярился от этой идеи и произнес страстную речь, сводившуюся к тому, что характер и темперамент поэта узнаётся, прежде всего, в его формальных предпочтениях — и потому легко увидеть, что Седакова — человек с железной волей etc.

Я пришел на вечер не без шкурного интереса: мне хотелось спросить у Седаковой, где и когда сделана вот эта фотография. Понимая, что по окончании вечера очередь жаждущих причаститься растянется на добрый час, я задал этот вопрос по ходу — связав его с общим вопросом о том, как видит Седакова свое место в современной поэзии. Ответ, в целом, был предсказуем: некогда, сказала Седакова, я чувствовала, что мы заняты в том или ином смысле общим делом с некоторым кругом авторов — больше петербургских: Шварц, Кривулиным, Стратановским... Но с тех пор пути как-то разошлись, и теперь рядом, кажется, никого. Из непосредственных предшественников Седакова назвала Заболоцкого, заметив, что есть авторы, которых продолжать невозможно, потому что выйдет хуже (таковы, по ее мнению, и Ахматова, и Пастернак, и Мандельштам), а есть такие, в которых не в полной мере проявлено то, что ими открыто, и Заболоцкий (наряду, скажем, с Анненским) из их числа. Из новых авторов Седакова назвала Мару Маланову и Михаила Гронаса — в этих своих пристрастиях она неизменна уже не один год (в случае с Гронасом — так и все десять). Новых литературных открытий Седакова, по собственному признанию, не переживала уже давно — и из прочитанного за год больше всего дорожит перепиской Пастернака...

Возвращались с вечера вместе с Настей Денисовой, Михаилом Котовым и Петром Поповым. Поэтесса Денисова допытывалась, сколько килограмм каждый из нас способен спокойно нести в рюкзаке. Я отвечал, что совершенно не понимаю, зачем носить тяжелые рюкзаки, — в сущности, если что-нибудь тяжелое и хотелось бы носить с собой, то разве что какое-нибудь юное и прекрасное существо, но это все-таки для рюкзака по-любому тяжеловато, да и прекрасному существу будет в рюкзаке неудобно.
Tags: отчеты
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments