November 14th, 2018

О сексе, любви и поэзии

«Медуза» опубликовала важный текст: о сексуальных потребностях инвалидов и о людях и институциях на развратном Западе, которые видят эту проблему и готовы работать с её решением. В соцсетях я вижу новый виток феминистской критики этого материала, с объяснениями, что это чисто мужской взгляд и мужские потребности (спикер-инвалид, в самом деле, мужчина, хотя в материале не раз говорится о потребностях женщин-инвалидов тоже) и вообще безобразие, что разговор о сексуальных потребностях подменяет разговор о потребностях в любви и коммуникации (несмотря на то, что спикер-волонтёр подробно объясняет, что соответствующая волонтёрская работа завязана в большей степени на коммуникативных практиках, чем на собственно сексуальных). Мне видится в этом универсальная проблема, релевантная для околосексуальной тематики в той же мере, в какой для эстетической и, в частности, поэтической.

Как будто бы речь идёт об изолированности секса, отделении набора физиологических действий от комплекса эмоциональных, психологических, социальных, культурных смыслов, в который секс в действительности вовлечён и вне которого он, собственно, не существует как явление. Разумеется, вне этого комплекса бороться за доступ человека к чисто техническому акту копуляции — нелепая идея. Но оно и невозможно: для того, чтобы участвовать в таком чисто техническом акте, человек должен каким-то образом полностью отключить голову, на время перестать быть человеком — рефлексирующим субъектом, обременённым разнообразными знаниями и пониманиями. Это так не работает: даже у уличного насильника, даже у покупателя анонимного секса вслепую в голове при этом куча смыслов, пускай и не тех, которые бы нам понравились. Примерно об этом же сообщил давеча в ФБ поэт Валерий Земских, написав: не пробуйте сочинить бессмысленное стихотворение — это никак не получится.

Следовательно, перед нами классическая проблема формы и содержания. Нам говорят: вот секс как таковой, чистая форма, — он пуст и бессодержателен, пока субъект не вложил в него содержание, будь то содержание любви или содержание насилия. Насколько лимитирован при этом ассортимент предполагаемого возможным содержания, чем, кроме выученных веками культурных кодов, мотивирована такая бинарность (где секс как товарищество, секс как игра и т. п.?), насколько этот бинарный конструкт редуцирует к насилию всё, что не есть любовь, — отдельная линейка вопросов. Меня интересует, почему содержательность секса обуславливается внесённым в него, предлежащим ему содержанием — точно так же, как содержательность стиха будто бы обусловливается предлежащим ему содержанием, налитым в него, по старой-престарой метафоре, словно жидкость в стакан. Потому что именно это понимание уже по меньшей мере сто лет лежит в основе консервативной системы художественных (только ли художественных?) ценностей, используясь в качестве универсального средства против любого развития, против любых поисков нового. И это несмотря на то, что ещё из Гегеля мы знаем: «Содержание есть переход формы в содержание, форма есть переход содержания в форму».

Пятистопный ямб с перекрёстной рифмой — это не чистая форма, а сложный комплекс смыслов, часть которых обусловлена структурно, а часть — конвенционально-исторически. Тьмы и тьмы советских поэтов любой эпохи, включая теперешнюю, используют его механически, но даже в этом виде он подспудно сохраняет некоторый остаточный контур ритмической и символической насыщенности. Однако малейший проблеск творческой индивидуальности — и выясняется, что содержательный потенциал формы никуда не делся. При этом «творческая индивидуальность» — это не новое имя готового содержания, а характеристика субъекта. Определённый набор сексуальных действий, как и пятистопный ямб, может практиковаться механическим образом, но сами по себе эти действия семантически нагружены и складываются в систему, в язык. Речевое поведение субъекта само по себе исполнено смыслом, потому что транслирует свойства субъекта (в данном случае неважно, что субъект поэтической речи и субъект сексуальных действий — это совсем не одно и то же).

Слова «любовь», «любить» чрезвычайно многозначны — и, в частности, всё время приводят к смешению двух смысловых полей, одно из которых характеризует способ отношения человека к Другому (любовь-1), а другое — способ отношений между одним человеком и другим (любовь-2); иногда для различения этих сущностей используют в первом случае слово «влюблённость», но такая замена не всегда уместна, поскольку в значение этого слова встроены как острота переживания, так и его краткосрочность. Фактически здесь даже три потребности, а не две, поскольку любовь-1 требуется как испытывать (лучше сказать — давать), так и претерпевать (получать), и ни одна из них не сводима к другой. Легко увидеть, однако, что любовь-2 выступает по отношению к сексу внеположным содержанием (что никак не компрометирует такое сочетание), а любовь-1 — транслируемым в речевом поведении свойством субъекта. Обуславливать возможность и необходимость этой трансляции наличием у её участников также и потребности в любви-2 — это классическое «так есть хочется, что аж переночевать негде», притом глубоко укоренённое в традиционалистской морали, построенной на праве собственности одного человека на другого (а кто кого имеет, тот того и использует всем доступными способами).

И про мужской взгляд. Я бы не пошёл в сексуальные волонтёры, и любви в любом возможном смысле слова в моей жизни немерено (но это такая штука, что всегда можно и ещё подбавить). Не вижу, почему бы её не хватило и на молодого человека с ДЦП.

— — — — — — — — —

Оригинал этого поста размещён в авторском блоге https://dkuzmin.dreamwidth.org/ Комментирование постов автора происходит там.