July 16th, 2014

Радетель

«Что бы было с поэзией А. Твардовского, Б. Пастернака, Е. Евтушенко или А. Вознесенского, если бы не было цензуры?»вопрошает премудрый Швыдкой в новом откровении под названием «Похвальное слово цензуре». Подразумевает, что без крепкой узды мерин непременно попёр бы поперёк борозды. А где же в этом списке имена Мандельштама и Бродского? На их-то писательской судьбе заботы цензурного ведомства сказались ещё положительнее? Где рассуждения о положительной роли цензурного контроля в творчестве Хармса и Введенского, Харитонова и Всеволода Некрасова? Ну, это не говоря о тех, кто отправлялся в лагерь за чтение чего-нибудь неподцензурного, — вот уж кому на пользу пошло.

Но если вообразить себе (а что нам осталось, кроме фантазий в этом роде?), что спустя сколько-то лет грянет люстрация, и рамолически расслабленного Швыдкого притянут к ответу, то ведь нет, не скажет он: «Я воевал». Скажет, что сочинение это следует понимать метапоэтически, как смелое возвышение голоса против цензурного монстра средствами подцензурного художества, а вся развесистая клюква с помощью от цензоров Твардовскому и Вознесенскому придумана ради того, чтобы процитировать в конце Некрича («создать новую коллективную память народа, начисто выбросить воспоминания о том, что происходило в действительности»). И что возразить? Очень даже возможно. И вот это-то и есть самое настоящее растление.