February 27th, 2009

Как собеседника

Что нас больше всего радует в этом духоподъёмном сочинении? Я думаю, то, что, начав в порядке обличения нравов цитировать Шиша Брянского, автор статьи не может остановиться и доходит, как загипнотизированный, аж до 19-го стиха — представляя собою, таким образом, наглядный пример того самого беса, которые «веруют и трепещут», то бишь с ненавистью и ужасом ощущают присутствие Подлинного (каковым Шиш Брянский, несмотря на всю свою хорошо осознанную и умышленную ультрамаргинальность, а отчасти и благодаря ей, по крайнему моему разумению является). Потому что Шиш с избранными собеседниками из Пантеона (в данном случае, равно как и по преимуществу, — с Мих. Кузминым) беседует на Ты, как равный с равными (а равные в беседе по душам чего только себе и друг другу не позволят), — тогда как поэт Лаврентьев обращается к ним с унылым раболепием, приветствуя Хлебникова чеканом третьесортной брюсовщины («Он бросил перчатку столетьям бегущим — / И стали столетья послушней овец; / Он родину творчества видел в грядущем, / Времен отдаленных дитя и певец» etc.).

К бессмысленным дискуссиям

А ещё тут вот Юлия Идлис жалуется на общую бессмысленность протекающей в блогосфере литературной полемики, приводя в пример уже ставшие притчей во языцех дебаты вокруг стихотворения Виталия Пуханова и дискуссию на тему «Вера Полозкова — не поэт», инициированную Евгенией Вежлян.

По поводу дискуссий о Пуханове реплика Юли о том, что писать стихи можно на любую тему и обсуждать тут нечего, кажется, мимо темы: все вменяемые участники этой дискуссии обсуждали совсем не это, а те социокультурные механизмы, которые у определённого типа субъектов в процессе чтения этого текста Пуханова сносят крышу, и те не вполне очевидные свойства в тексте Пуханова, благодаря которым эти механизмы включаются. Что же касается дискуссий о Полозковой, настоящих и будущих, то тут, кажется, мимо темы уже попадает Вежлян. Потому что вопрос о том, поэт ли или не поэт — поэт имярек, упирается, с учётом информационного повода, не столько в свойства художественной манеры рассматриваемого автора, сколько в природу и задачи тех инстанций и институций, которые желают этого поэта поэтом назначить. И сюжет с получением Верой Полозковой премии «Неформат» — это сюжет не о том, что молодой надеждой русской поэзии опять или снова назначили не того, а о том, зачем нужно было жюри с участием патриарха русской литературной протестности и внесистемности Мамлеева и новейшей звезды того же протестно-внесистемного разлива поэта Орлуши, чтобы в итоге объявить самым неформатным автором блоггера с девятитысячной аудиторией, т. е., некоторым образом, настолько форматного, насколько это вообще возможно. Так что, с одной стороны, ещё большой вопрос, от кого к кому в этом случае должен перетекать символический капитал (не столько «Кто такая Полозкова? — Та, которой дали премию “Неформат”», сколько «Что ещё за премия “Неформат”? — Ну как же, та, которую дали Полозковой»). А с другой — это ведь просто очередной жест из серии «теперь неформатно быть форматным», удивляться которому после истории писателя Акунина, перерождения писателя Сорокина и многих других сюжетов последнего десятилетия довольно странно.