October 4th, 2007

И снова про перевод: Дейна Джойя

НИ ЗВУКА

То, чем жива душа, живёт в душе.
Любви невысказанной боль и мука,
Дневник тоски – пускай они немы,
Но правда – там. И всё, что скажем мы, –
Пустое перед тем, о чём – ни звука.
А письма главные мы пишем мертвецам.



Вот еще одна печальная история про переводы той части современной американской поэзии, которая относится к «новому формализму». Один из представителей этого течения, Дейна Джойя (Dana Gioia), по совместительству возглавляет в США организацию под названием National Endowment for the Arts, что в переводе на наши реалии примерно соответствует должности министра культуры, — по странному стечению обстоятельств именно этот автор удостоился едва ли не единственной за последнее время авторской книги современного американского поэта в переводе на русский язык (Д. Джойа. Голос в полдень. — М.: Росспэн, 2007. — 302 с. / Сост. Н. Пальцев). Про составившие вторую половину книги статьи (чтоб не сказать — манифесты) разговор отдельный (во всяком случае, с замечанием Леонида Костюкова о том, что у Дейни Джойи нет полемических ходов, я бы соглашаться повременил). Стихотворная же часть сборника заканчивается следующим текстом Джойи в переводе составителя книги Николая Пальцева:

НЕВЫРАЗИМОЕ

Как много из того, чем мы живём,
Невыразимо. Летопись скорбей,
Сухая горечь безответной страсти
Немы. А то, что точит изнутри,
Всегда сильней, чем смеем мы поведать.
Как в письмах, что мы молча шлём ушедшим.


Стихотворение как стихотворение. Не совсем ясно, в чём дело в последней строке: каким таким «ушедшим» мы пишем письма и отчего подчёркивается, что отправляем мы их молча (кажется, нет никакого греха в том, чтобы, опуская конверт в почтовый ящик, что-нибудь и примолвить). Ну, и изысканность звукописи в обороте «то, что точит» несколько, пожалуй, зашкаливает. А так — ну, нечто возвышенное, некоторые русские читатели помнят, что поэт Тютчев размышлял на эту тему примерно полутора столетиями раньше.

Но вот незадача: сборник-то двуязычный. И рядом любой желающий может прочитать английский оригинал.

UNSAID

So much of what we live goes on inside —
The diaries of grief, the tongue-tied aches
Of unacknowledged love are no less real
For having passed unsaid. What we conceal
Is always more than what we dare confide.
Think of the letters that we write our dead.


Что мы видим? Во-первых, мы видим, что переводчик Пальцев, видимо, тоже читал Тютчева, а потому перевёл американского неоформалиста на русский язык второй половины XIX века, избрав во всех возможных случаях наиболее архаически-«поэтическую» лексику. Но если «летопись» вместо дневника — это ещё, допустим, просто невинные котурны, то «невыразимое» вместо «несказанного» — это уже дискуссия по существу вопроса. Существо же вопроса, похоже, осталось для переводчика Пальцева тайной за семью печатями — иначе в последний стих он не поставил бы отсутствующее в оригинале «как», из которого следует, что Пальцеву последняя строка кажется как бы подтверждением предыдущих, ещё одним примером на то же правило, — между тем как смысл её в том, чтобы подорвать всё вышеизложенное: вот так живём-живём своим несказанным (отнюдь не «невыразимым»!), лелеем его — а потом уже и готовы сказать, да больше некому.

Самое смешное же — что, как и в прошлом случае, взявшись за перевод «формальной поэзии», переводчик не удостаивает рифмовкой. Ну, рифму «inside—confide», может, коллега Пальцев, погрузившись в своё возвышенное умонастроение, не заметил: далеко. Рифму «unsaid—dead» тоже не заметил: советскому человеку свойственно полагать, что рифма обязана непременно висеть на конце строки. Но уж «real—conceal» никак ведь невозможно не увидеть. Не говоря уж о том, что ответственному переводчику полезно полюбопытствовать, что говорят и пишут разные люди о тексте, за который он берётся, о том, какие в этом тексте нюансы и пуанты, — причём в эпоху блогосферы у переводчика появляется благодатная возможность ознакомиться не только с суждением профессионалов, но и с гласом народа, на свой лад также весьма полезным — особенно в случае «новых формалистов», настаивающих на своей адресованности «простому читателю».

Я бы не взялся переводить Джойю по собственной инициативе и не испытываю особого воодушевления от результата. С точки зрения нормативного переводоведения «смертный грех» тут один: лишняя стопа в последнем стихе, — но это как раз мне кажется оправданным, поскольку он и должен быть резко противопоставлен всем предыдущим; равным образом не думаю, что менее вольное обращение с первым стихом пойдет на пользу целому. Впрочем, естественно, желающие могут, как и в прошлый раз, попрактиковаться. Но, как бы то ни было, сдаётся мне, что мой перевод даёт хотя бы какое-то представление об оригинале (удерживаясь, елико возможно, в рамках поэзии). Коллега же Пальцев неизвестно зачем приписал американскому министру культуры неуклюжий тютчевский черновик.