December 22nd, 2004

Вон чего, оказывается, про меня — II

(avva, если не ошибаюсь, ввел удачный оборот "параллельный ЖЖ" — для дневников разных диких людей и ведущихся в них бесед. Я обычно не заглядываю в такие места — но иногда вот попускает Господь.)

Прошлая маленькая дискуссия возымела, оказывается, последствия. Например, один светоч отечественной критической мысли полагает, будто мое утверждение, что "единое литпространство постулируется", т. е. задаётся исследователем, — "абсолютный сатанинский бред, вызванный видимо безнадёжной манией величия и чрезмерными упражнениями в пастьбе литераторов" (особое раздражение "литературная пастьба" вызывает, как мы уже видели, у тех, кого в свое время не взяли в паству: как и в случае с поэтом Кочетковым, рукопись поэта Перельмана, которую я отказался публиковать, хранится в моем архиве). И далее следует пассаж о том, что "неоднократно и не только в области литературы замечались и замечаются (особенно в этой стране) попытки управлять естественными процессами жизни, но естественные процессы как правило не слушаются претендентов в управители и идут своим чередом".

Спорить с этим нужно не потому, что данный вольнолюбивый светоч заслуживает, чтобы с ним спорили, а потому, что сам мотив довольно характерный: понимание культурного явления как природного ("естественного"). Сама идея о том, что нечто "в области литературы" может быть "естественным", — идея нелепая и вредная, дающая на выходе миф по Барту. Лень тратить время на перечисление всяческих глупостей о литературе, утверждавшихся под соусом "естественности" того или сего (хотя за примером далеко ходить не надо: только что помянутый поэт Кочетков полагает вот, что "естественно" для поэзии быть песенной, а те, кто читают стихи по бумажке, суть вредители, извратившие естественный ход вещей). В данном случае, однако, речь даже не о литературе, а о методологии познания вообще. Мир континуален, а знание наше дискретно. Чтобы исследовать некоторый объект, нужно его сперва сконструировать, вычленить из окружающей среды. И конструировать можно по-разному. В том числе и объект "литература" конструируется по-разному. При одном повороте, под одни исследовательские задачи — как единое литературное пространство, при другом и под другие — как множество пространств, не литература, а литературы, и плодотворным оказывается то сопоставление этих литератур — официальной и неподцензурной, актуальной и массовой, профессиональной и наивно-дилетантской, оригинальной и переводной, "чистой" и синтетической (неразрывно спаянной с изображением и/или звуком) — между собой, то их раздельный анализ.

Далее вольнолюбивый светоч предлагает литературоведам "переходить с линейных методов на дуалистические хотя бы какие-нибудь, зонные что ли" — это вряд ли он сам знает, что имел в виду. Общий пафос состоит, впрочем, в невозможности "постижения самим собою объективной картины мира" — т.е., несмотря на всю исходную обоюдонаправленность критических стрел, в итоге mahar_lj вполне солидаризируется с vejlyan (и диво ли? ведь она-то не отказывала ему в публикации стихов, да и за невменяемость критических статей не журила). "Объективная картина мира" — спору нет, штука проблематичная, но распространяется ли эта проблематичность на объективную картину литературного процесса (при условии, что явление литературного процесса четко и внятно сконструировано и определено)? Всё знать нельзя — значит ли это, что ничего знать нельзя? Или все-таки данный предмет в данном ракурсе-дискурсе на данном уровне обобщения вполне себе интеллигибелен?

В комментах у вольнолюбивого светоча водится еще одно прекрасное существо — не менее вольнолюбивый светоч-неофит manaev, который за свои подростковые стихи в манере покойного Иосифа Александровича был в свое время, с поправкой на малолетство, не столько бит, сколько глажен по головке. Этот смертный грех он теперь искупает троекратным остервенением, выражаясь об оппонентах в выражениях "нихуя они не петрят" и "поубивав бы, бля". Оно бы не грешно, кабы промежду этим говорилось что-нибудь осмысленное, — но так далеко дело пока не зашло: разговор о возможности построения объективной картины литературного процесса manaev понимает как разговор о том, "что существует универсальный эстетический критерий (он же — истина), позволяющий определить, какие стихи хорошие, а какие — плохие". Т.е. разница между вопросом "что есть?" и "что хорошо, а что плохо?" для него не существует. Это здорово.

Характерно в этой истории вот что. Оба экспоната кунсткамеры мнят себя приверженцами некоторой довольно радикальной литературной группы. Т.е. приверженцами-то они в самом деле являются — вопрос в том, какая тут радикальность. Правильный ответ: поверхностная. Потому что базовые представления о том, как вообще литература устроена и что в ней происходит, у обоих сугубо архаические. Им кажется, что "научность", "объективность" и тому подобные жупелы критикуются ими с каких-то модных и прогрессивных позиций, со стороны "постмодернизма", — а на самом деле выходит нормальный романтический миф про непознаваемость и неуправляемость творческой стихии. Смешно, ей-богу.

(no subject)

Но вообще характерно что. Как и война натуральная, на которой стреляют, — литературная война бывает разной. Бывает — "стенка на стенку", с двумя явно выраженными противниками и отдельными лицами, пытающимися хранить нейтралитет и/или выполнять посредническую миссию. А бывает — bellum omnia contra omnes, где каждый каждому противник. Я как человек простой предпочитаю первый тип ситуации — отдавая, разумеется, себе отчет в том, что он представляет собой значительное упрощение действительной картины: употребление словосочетания "толстожурнальная литература" в качестве бранного не отменяет того очевидного факта, что в "толстых журналах" публикуется немало хорошего и даже превосходного, а трюизм по поводу того, что ни один из них не имеет внятной собственной эстетической позиции, — не отменяет того обстоятельства, что кое-какая разница всё же есть (давеча тут один литератор куда более умеренных взглядов, чем я, пошутил, глядя на Ольгу Ермолаеву, ведающую в "Знамени" поэзией: "Когда всех остальных будем расстреливать, ее — только посадим"). И противник (в лице, стало быть, "толстожурнальной" и примыкающей критики), кажется, понимает дело так же (о чем можно судить хотя бы по утомительному однообразию отрицательных героев в критическом разделе "Ариона"). Потому что война идет не за частные оценки тех или иных текстов и авторов, а за общие подходы к литературе.

Меж тем в рядах потенциальных союзников, способных критически отнестись к мэйнстриму, преобладает атомизированное самосознание, для которого сосед по коммуналке гораздо опаснее и гораздо отвратительнее, чем Гитлер с Бен Ладеном. Не то чтобы это было необъяснимо: понять-то как раз легко. Если мерить масштабом всего фронта, то в той или иной группке бойцов-то один-два, остальные — обоз, а если объявить данную группку независимой армией батьки Махно, то масштаб всех участников, даже сугубо второстепенных, неизмеримо вырастает. Тактический выигрыш безусловен, а о стратегическом проигрыше никто не думает.

Без иллюстраций в виде имен, названий и разбора конкретных литературных баталий оставляю эту запись сознательно и бесповоротно.