November 17th, 2004

Еще одно, последнее сказанье...

... и пресловутая Антология поэтов русской диаспоры уйдет, наконец, в типографию. Вчера состоялась беседа с последним автором, чьи тексты я хотел видеть в этой книге и надеялся разыскать, – поэтом Валерием Молотом, питомцем питерского андеграунда 70-х, ныне – преуспевающим нью-йоркским адвокатом, специализирующимся на помощи местным русским. Единственная известная мне его публикация была когда-то в знаменитой антологии "У Голубой лагуны" – и это были стихи 70-х же, показавшиеся мне при беглом чтении небезуспешной попыткой создать русского Уитмена.

Поэтесса Марина Тёмкина по моей просьбе позвонила Кузьминскому за координатами Молота. Кузьминский сказал, что Молот сейчас у него, но трубку он ему не даст, потому что с Кузьминым дело иметь не рекомендует. Тогда я позвонил в нью-йоркское адвокатское бюро. Я, сказал я, беспокою вас из Москвы. "Москва – это у нас Огайо?" – переспросил адвокат и поэт Молот. Нет, сказал я, Москва – это у нас Россия. "Вот как, – переспросил адвокат и поэт Молот, известный также своими переводами из Беккета, – она еще существует?"

Я сказал, что интересуюсь его стихами. Молот спросил, отчего бы мне не взять их у Кузьминского. Я сказал, что это сложно. Хорошо, сказал адвокат и поэт Молот, сейчас у меня клиенты, я Вам перезвоню.

Наш повторный разговор начался с того, что поэт Молот сказал: я вот так и не дозвонился до Кузьминского... Может, оно и к лучшему, подумал я, но вслух этого не сказал. Видите ли, сказал поэт Молот, в молодости я просто брал и записывал стихи в тетрадку, имея в виду, что я же их и буду оттуда всякий раз читать вслух. А теперь вот посмотрел на эти стихи и понял, что мне в них что-то не нравится. Оказывается, всё дело в записи. Ведь даже и "Я помню чудное мгновенье..." можно записать такой лесенкой, что сразу всё испортится. А потому я нынче все свои стихи набираю в компьютер сам – и придумываю, как они должны быть напечатаны. И пока всё не наберу – не могу ничего нигде публиковать.

Так что мне ничего не оставалось делать, кроме как напомнить поэту Молоту, что в запасе у нас по-любому вечность, и если когда-нибудь его стихи все-таки окажутся набраны должным образом, то я буду рад вернуться к разговору о возможной их публикации...

Эмоциональный подъем, вызванный этой беседой, оказался у меня столь велик, что я вернулся к тексту предисловия и вписал в него недостававшую там фразу: "Вероятнее всего, золотые перья отечественной критики, твердо знающие, что именно они в литературе самые главные, не преминут указать, что авторов в книге слишком много и что хороших поэтов столько не бывает; однако такой подход к литературе – подход перепуганного школьной учительницей троечника, боящегося не запомнить лишнюю фамилию к экзамену: зрелая национальная культура – та, в которой осмысленных самобытных голосов – множество, и не нужно надеяться, что пятерых партия или завуч назначат в гении, а остальных можно будет не учить, – нет, для полноты понимания необходим каждый из этих голосов".

Стало быть, дело сделано, коллеги. Остался, правда, не дающий мне покоя вопрос о судьбе луганского поэта Сергея Панова, кировоградского поэта Виктора Шило и донецкого поэта Виктора Адраги. Не дружен ли с ними, паче чаяния, кто-нибудь из наших рядов?

Опрос литературной общественности

Мне представляется, что вот этот персонаж чрезвычайно похож на одного замечательного в разных отношениях деятеля современной отечественной словесности (как наружностью, так и отмеченным на снимке способом поведения). В видах объективной оценки этого моего предположения прошу коллег, не обинуясь, называть имена: кто бы это мог быть?

Снимок via chedi_daan и g_z.

Про молодца из Ельца

Оказывается, в апреле т.г. не записал я здесь ничего о своей поездке в город Елец. А мне казалось, что записал. Вот какое упущеньице случилось.

В городе Елец доводилось мне бывать в начале 90-х годов, когда мы с любимым супругом обильно катались по просторам родной страны. Запомнился огромный и вполне знаменитый собор, местный топоним "Засосенский рынок" и то, как по дороге из Ельца в Воронеж наш автобус сломался на станции с характерным названием Хлевное, и мы сильно нервничали, как там будет метаться по автовокзалу встречавший нас поэт Анашевич (все обошлось).

За протекшее десятилетие ни собор, ни рынок, ни многое другое в Ельце не изменилось – однако в нем объявился Елецкий государственный университет имени Бунина, проводящий Всероссийскую научную конференцию «Жанр в контексте современного литературоведческого дискурса» – куда я и отправился, гонимый нелепой идеей защитить диссертацию.

Молодой человек из университета встречал иногородних участников в 5 утра на вокзале и отвозил в университетское общежитие, где всё было хорошо, кроме того, что не было горячей воды. Поутру накормили нас жареной печенкой с гречневой кашей (и я растрогался чуть не до слез, когда выяснилось, что на обед участникам конференции дают то же самое; интересно, хватило ли заготовленного с утра на ужин, – но ужина я уже не дождался).

Российская научная общественность, оказывается, не рвалась высказаться про жанр и дискурс в стенах Елецкого университета имени Бунина, так что иногородних участников оказалось наперечет, а из Москвы я один. Видимо, поэтому сообщение мое поставили в пленарное заседание под вторым номером, сразу после доклада организатора конференции, местного профессора Иванюка, трактовавшего о соотношении феномена и понятия жанра с категориями времени, пространства, мифа и как-то еще в этом роде. Так что я с моими мелочными соображениями о способах жанрообразования в моностихе попал, понятное дело, в правильный контекст. Вслед за мной выступали местные дамы со среднестатистическими литературоведческими штудиями, я сидел в президиуме, тщась потупить глаза, и кончилось это тем, что из зала мне пришла записка: "Уважайте елецких докладчиков – сядьте прямо!" (Впрочем, последний доклад Светланы Алешиной о жанре послания у Бродского был неподдельно хорош – но она, впрочем, из Твери.)

В обед под печенку с гречкой одна из местных дам, вполне уютного вида, развлекала гостей рассказом о том, что в университете имени Бунина существует особая специальность: "учитель литературы и физкультуры", для малокомплектных сельских школ; однажды профессор Тамарченко из РГГУ, приехавший прочесть пару лекций, беседовал с кем-то из местных преподавателей в коридоре и вдруг побелел и вжался в стену; местный преподаватель обернулся и увидел группу студентов этой дефицитной специальности, бритых, в кожаных куртках и спортивных штанах, направляющихся к ним с целью узнать, где будет лекция.

В перерыве я поинтересовался, какая программа на завтра, и оказалось, что экскурсионная. Полюбопытствовав, куда же нас повезут, и выяснив, что в артель кружевниц и православную гимназию, я быстренько отправился на автовокзал и взял билет на четырехчасовой автобус, поняв, что перспектива вернуться к ночи домой радует меня куда больше. До автобуса оставалось, однако, часа два, и я решил заглянуть на секционное заседание. Уверенного вида девица бойко рассказывала про особенности циклизации в творчестве Улицкой, за окном, забивая ее голос, тарахтела какая-то техника, – и тут отворилась дверь и в аудиторию вошел юноша бледный со взором горящим, в замызганных кроссовках, сильной изветшавшей одежде и с трехдневной белесой щетиной на физиономии. Присев рядом со мной и дождавшись первой же паузы в речи докладчицы, он воскликнул: "Но Шпенглер считал!" Председательствующий профессор Иванюк посмотрел на него (и на меня заодно) с укоризной, а я тихонько заметил юноше, что Шпенглер к этому делу не вполне относится. Юноша обратил свой горящий взор на меня и сказал: "Давай выйдем". Я, натурально, вышел, и в течение последующих минут сорока юноша объяснял мне, что именно он думает о Шпенглере, Ницше, Шопенгауэре и еще о ком-то столь же остросовременном. За всей этой роскошью человеческого общения дошли мы до автовокзала, и я, подарив юноше на прощание 10-й выпуск альманаха "Вавилон", приготовился отбыть в столицу, – юноша же, помявшись, спросил, не найдется ли у меня взаймы трех рублей, чтобы он мог вернуться в университет имени Бунина на автобусе местного сообщения.

Таково происходит жизнь в городе Ельце.

Я к чему рассказываю: сегодня от русского мальчика мэйл пришел, не успело миновать полугода. В аттаче – статья под названием "От интерактивного романа до текстового квеста (постмодернистская литература в контексте виртуальной революции)". Без единой, надо сказать, ссылки, но с далеко идущими выводами.

Не то чтобы я сильно верил в Россию – но иной раз все-таки невозможно не признать, что.