Dmitry Kuz'min / Дмитрий Кузьмин

Доброй долей конференции «Авторское книготворчество в мировой литературе», на которую я зачем-то (вернее сказать, совсем не за этим) приехал, мне удалось манкировать. Из того, что я на ней услышал, интереснее всего был доклад Олега Лекманова alik_manov об эволюции русской модернистской стихотворной книги (предреволюционные четверть века) с точки зрения эмпирически бесспорных критериев: структура названия, наличие предисловия, объём и т.п. — всё очень убедительно и характерно, наглядно показано направление движения, вот только сам состав анализируемых книг мотивирован зыбкими соображениями типа «эти книги в наибольшей степени рецензировались и обозревались в модернистских же изданиях» или «книги Балтрушайтиса в статистику не включены, потому что он дебютировал в печати с большим запозданием». И это, стало быть, снова к тому, что в XX веке прежде, чем что-то подсчитывать в процентах, необходимо сперва чёткое картирование литературного пространства филологическими, социологическими, культурологическими методами — ради последующего объяснения: вот тут считаем, вот тут не считаем, вот эти подсчёты сопоставляем с этими, а не с теми. Остальное меня взволновало не слишком — впрочем, и сам я Америки не открыл, пересказав свою старую статью из «Ариона», переформулированную в семиотических терминах.

В завершавших программу дебатах с участием живых поэтов выступили местные авторы, в том числе Николай Болдырев, произнесший (со ссылками на Юнга и Гурджиева) речь о том, что поэзия последних столетий, по большей части, занимается ерундой, тиражируя и выставляя напоказ примитивные психологические матрицы, тогда как следовало бы всем вместо этого подключиться к сакральному пространству, как это делали родоначальники поэзии, шаманы, спокон веков. Нечто вроде солидарности с Болдыревым высказал и очередной потёртый городской сумасшедший, без которых обойтись никак не возможно, — в порядке известной идеи про повторение в виде фарса: этот плёл что-то про «протоариев» и «Махабрахату» (sic!), но стихи читал про то, как на трассе собаку сбило и к ней пришёл посочувствовать старый пёс, её дедушка (с финальной рифмой «кровь — любовь», разумеется). Ещё была Нина Ягодинцева — но, скорее, в умеренно-примирительном ключе.

Прошу извинений у всех, кто меня слышал в ходе нескольких местных выступлений, — всё, что я говорил, следовало бы сказать в полтора раза короче и на полтона ниже. Вызвано внелитературными причинами.

Я вернулся с саратовского фестиваля, побывав на двух поэтических чтениях, вводной пресс-конференции и дополнительном круглом столе на тему примерно «Этическое и эстетическое в современной литературе»; без моего внимания прошли третье поэтическое чтение (в это время бóльшая часть московской делегации уже ехала в поезде обратно) и все три круглых стола основной программы (поскольку посвящены они были, сообразно профессиональным интересам куратора фестиваля Михаила Богатова, проблемам искусствоведения и философии искусства, так что я как-то не чувствовал себя вполне причастным). Следовательно, формальный отчёт будут писать другие люди, а я получаю возможность высказаться пристрастно.

Генеральный вопрос таков: что делать организатору немосковского фестиваля, если уровень местных авторов несопоставим с уровнем приезжих? Вероятно, возможны разные пути. Есть жесткий вариант: поставить в программу двоих или троих, выдерживающих гамбургский счёт (в данном случае — из числа выступавших в этот раз — Алексея Александрова и Евгения Заугарова, что, впрочем, не новость), а остальным (включая и подающих определённые надежды, не лишённых определённых достоинств и т.п. — такие тоже были, но от имён воздержусь) сказать по-честному: «Вам в одной программе с ... <имена могут быть подставлены разные> выступать пока рано». Есть вариант мягкий, но на свой лад принципиальный: из этих остальных формируется особый вечер. На худой конец, не исключён вариант мягкий и менее принципиальный: все местные авторы (в том числе и те, кто вправе претендовать на, коротко говоря, значимость в национальном, а не региональном масштабе) выступают отдельно от гостей фестиваля. На самый худой конец, есть капитулянтский вариант, в соответствии с которым в единую общую программу добавляются местные авторы, которые хоть не выдерживают художественного уровня, но значимы в раскладе местной литературной политики, в сфере устоявшихся внутри региона репутаций; это скверно, но — слаб человек — куратора, идущего по этому пути, можно понять. Однако ситуация, при которой на одну сцену с Алексеем Кубриком, Алексеем Прокопьевым, Иваном Ахметьевым, Дмитрием Веденяпиным, Диной Гатиной выходит некое существо, еле-еле зарифмованными корявыми виршами рассказывающее о том, как мальчик разлюбил и бросил свою девочку, а куратор фестиваля предлагает публике поддержать начинающего автора, впервые выступающего со своими стихами, — эта ситуация видится мне как ситуация абсолютно неприемлемая и катастрофическая. У мало-мальски подготовленной части аудитории она вызывает чувство стыда и неловкости, а у неподготовленной — вместо того, чтобы формировать вкус и компетенцию, создаёт ощущение отмены критериев и иерархий. Между тем как многоязычность и многополярность современной культуры вообще и современной поэзии в частности (требующая демонстрации ведущими авторами того или иного направления — что до некоторой степени, как видно из уже названных имён, и было сделано) никак не отменяет того тривиального обстоятельства, что есть ещё, кроме всего прочего, просто беспомощная чушь. И совсем не факт, что в сознании неподготовленного слушателя отложится в конечном итоге из всего услышанного не эта чушь, а настоящая поэзия, — потому что, увы, в настоящую поэзию зачастую надо внимательно вслушиваться, прилагать усилие понимания, а чушь лезет в уши сама собой.

Что до круглого стола об этике и эстетике, то на его включении в программу фестиваля настоял я — имея в виду, помимо прочего, две конфликтные ситуации: не утихающую в Саратове кампанию союзписательских людей против журнала «Волга — XXI век» (в ходе которой звучат, прежде всего, обвинения в аморальности публикуемых текстов, в злоупотреблении темой секса и обсценной лексикой) и вышедшую несколько месяцев назад в «Континенте» статью саратовской дамы Екатерины Ивановой, в которой, как обычно, молодая поэзия вообще и Шиш Брянский в частности обвиняются всё в том же (что это за Иванова — я не знаю, но мне говорили, что будто бы она до некоторой степени является рупором круга литераторов, группирующихся вокруг высокочтимой Светланы Кековой). Тем самым, я-то готовился спорить и отстаивать позиции. Однако спора не получилось. Кекова, говорят, сейчас не в Саратове, Иванова вроде бы сидит с маленьким ребёнком, так что с этой стороны не высказался никто. Со стороны же Союза писателей под конец диспута выступил некий пожилой городской сумасшедший (в клиническом смысле, с очевидными признаками шизофрении), сообщивший, что «у каждого свой Бог», что «нельзя безнаказанно оплёвывать земледелие и животноводство» (а вы, господа Стругацкие, думали, что такое только в шутку возможно?) и что «вот кончится сейчас питьевая вода в Байкале — посмотрим тогда, чтó вы все запоёте» (диктофон этот политеистический животновод потребовал от себя убрать, ссылаясь на своё «сакральное право», но речи такой чеканности впечатываются в память безо всякой подсобной техники). Из праздного любопытства, впрочем, я поинтересовался именем этого златоуста и вбил его в Гугль — и получил закономерное удовольствие: «Вдумайтесь в такие строки: “Я знал и ствол и нож — и заклинаю Вас: не попадите в ложь в 2001-й раз”. Несведущий человек, прочтя эти строки, может подумать, что сталкивается с лирической исповедью бывшего уголовника. И ошибется. Процитированное выше четверостишие саратовский поэт Николай Байбуза написал (в преддверии выборов 2001 года, — Д.К.) для политической рекламы полковника МВД Владимира Пономарева и подполковника ФСБ Александра Чернова». За вычетом этого эпизода, все остальные участники разговора — и Данила Давыдов, и Виталий Лехциер, и Алексей Кубрик, и Дмитрий Веденяпин, — в разных формулировках и отталкиваясь от совершенно различных эстетических и идеологических оснований, говорили об одном и том же: о том, что этический долг художника состоит в художественном прорыве, трансгрессии, преобразовании реальности и/или взгляда на неё и способа высказывания о ней, и долг этот является этическим не только потому, что напрямую связан с этосом художника, но и потому, что его исполнение составляет один из важных ресурсов реформирования и совершенствования морали (нормативной, социально и исторически конкретной). И поскольку в зале, помимо известных представителей литературной общественности (включая Олега Рогова, которого я не видел лет десять), были и какие-то, кажется, вполне сторонние слушатели — есть надежда, что у кого-нибудь в голове какой-то след останется.

В целом я нахожу, что для второго по счёту городского фестиваля уровень концептуально-содержательной продуманности акции как единого целого был совершенно недостаточным. И если эта инициатива будет иметь продолжение, то куратору или кураторам следует с гораздо большей чёткостью прояснить для себя (и, желательно, для других): кому адресовано всё, что происходит, и какой эффект в умах и сердцах оно должно произвести. Пора уже.

Что касается лично меня, то оставшееся от мероприятий время я провёл в обществе «Андрея Черкасова deadm с группой молодых поэтов» (так и объявленных в программе фестиваля) и получил от этого огромное удовольствие.

Новый текст Осокина «Овсянки» неподдельно прекрасен. Фантастическое преображение вполне невыразительного мирка костромской провинции предположением о подспудном одухотворении его глубинными токами ритуала и менталитета древнего местного народа — мери — воспроизводит, по сути дела, на совершенно ином уровне схему, по которой строятся всяческие «параллельные истории», вроде уже подзабытого, к счастью, Хольма ван Зайчика, и это лишний раз к тому, что нет и не может быть в массовой литературе ничего такого, что литература актуальная не могла бы и не умела бы делать неизмеримо лучше, глубже и тоньше. С другой стороны, предложенный в тексте (вполне фантастический тоже) способ отношения человека к любви и смерти кажется мне очень притягательным — потому что ритуал в нём удивительным и, вероятно, невозможным в действительности образом работает на разрушение и избывание какой бы то ни было фальши, а не на её освящение. Кроме всего прочего, у меня ещё был личный бонус: я сидел за спинами Анастасии Зеленовой kosmonastya и Михаила Ильина kotosok, в самых патетических местах склонявших головы друг к другу таким способом, что читающий Денис Осокин виделся мне как бы в окне, образованном их головами и плечами, — и это было как нельзя более кстати.

Напоследок — поэт и главный редактор поэтического журнала Treci Trg Деян Матич, снятый в конференц-зале Белградской городской библиотеки под портретом нормализатора сербского языка Вука Караджича:



Думаю, всякому любителю фильмов Эмира Кустурицы это лицо покажется смутно знакомым (не в том смысле, что снимался, а просто уж больно характерный типаж).

Занятно, однако, что, с удовольствием фотографируясь под портретом Караджича, автора современного сербского кириллического алфавита, Матич издает книги и журналы, включая сайт, на латинице. Я, надо сказать, полагал прежде, что латиница отличает хорватов от сербов, так что к Матичу обратился с недоуменным вопросом. По его словам, официально принята кириллица, но латиница используется едва ли не чаще, что же касается его и его проектов, то сам для себя он (ручкой или карандашом) пишет кириллицей, однако для всех публичных нужд использует латиницу, потому что в этом случае книги и журналы могут быть востребованы не только в Сербии, но и в Хорватии и Боснии.

Первые чтения фестиваля - с крыльца городской библиотеки, выходящего на центральную пешеходную улицу Князя Михаила. Идет противный мелкий дождь, прохожие спешат мимо, вставшие полукругом поэты и примкнувшие к ним журналисты жмутся под зонтами, которых не хватает на всех. Я забыл зонт в Москве и, подумавши, становлюсь в расположенную напротив полуоткрытую телефонную будку. Ко мне радостно бросаются фотокорреспонденты.

*

Директор фестиваля Деян Матич показывает сербский поэтический журнал, один из главных. Номер открывается 35-страничным материалом о Роберте Лоуэлле: переводы + статья о нём. Дальше идут сербские авторы.

*

Молодая поэтесса из Македонии, чудовищно надоедливая, подсаживается ко всем и каждому с ворохом газетных вырезок: интервью с ней в провинциальных македонских газетах, в каждом повторяется, что она не только сочиняет на шести языках, но и работает фотомоделью. Узнав, что я из России, страшно радуется и рассказывает, что встречала в Македонии Вячеслава Куприянова и он такой джентльмен, каких на Балканах не бывает: взял и подарил ей розу.

*

На ранний вечер намечено нечто под названием "коктейль". Что это, спрашиваю. Это, говорят, наша (участников фестиваля, позиционированного как более или менее молодежный) встреча со старшими сербскими литераторами. Прихожу в назначенный час в практически пустой особняк в самом центре города. Дюжина участников фестиваля сидит вокруг стола в обществе единственного представителя старших товарищей, скорбно повествующего о распаде единого Союза писателей Югославии на отдельные организации, в среднем по две в каждой из бывших республик. Всё это по-сербски без перевода, глядя в упор на канадскую поэтессу Хизер Тейлор, не понимающую ни слова.

Тут Андрей Василевский всё вешает и вешает алма-атинские снимки. А у меня в аккурат перед поездкой сломался фотоаппарат, и я с горя взял старый плёночный, которым, как выяснилось, вполне разучился пользоваться. Но несколько кадров всё-таки было сделано — и, я бы сказал, в другом роде, чем у Андрея Витальевича.



Этот снимок сделан в лифте панельного дома, в обычной двухкомнатной квартире коего находится Фонд «Мусагет» — ведущая русскоязычная литературная организация Казахстана, собственно, и пригласившая нас с Андреем Витальевичем (а также разными другими лицами) на круглый стол редакторов литературных журналов. Видно, что жильцы дома употребляют вина и лекарства примерно в равных долях (если, конечно, судить по численному соотношению деревянных и пластмассовых пробочек в качестве кнопок лифта). Кроме того, через дорогу от этого дома был сфотографирован ларёк с многообещающей надписью. Сам круглый стол, впрочем, проходил не в скромном помещении «Мусагета», а в пригородном санатории «Алатау» — циклопических размеров сооружении, заполнить которое отдыхающими, вероятно, просто невозможно, так что часть его сдается разным организациям под корпоративные акции: параллельно нашему круглому столу их проходило еще полдюжины, в том числе какое-то радение местных пограничников и семинар казахстанского отделения Фонда Сороса с несколько туманным названием «Адвокация» (судя по контингенту участников, это было совещание активистов гей-движения); санаторий в мою скромную камеру не влезал, но зато было сфотографировано гениальное объявление на его воротах.

Непосредственно с круглым столом трудность была та, что для разных его участников были актуальны слишком уж разные теоретические и, тем более, практические проблемы, и перед лицом Ольги Марковой (фонд «Мусагет» и его журнал «Аполлинарий») и Алексея Устименко («Звезда Востока»), рассказывавших о том, как их издания и вообще русская литература в их странах балансируют на грани полного исчезновения, московским гостям было несподручно обсуждать величину своих брильянтов. И хотя лично я провел время если не с пользой, то с удовольствием, примерно каждую свою реплику заключая сентенцией о реакционности редакционной политики журнала «Знамя» и доводя тем самым Наталью Иванову до белого каления, — в целом, конечно, разговор не мог не превратиться в обсуждение возможных способов поддержки русской литературы в странах СНГ, а этот разговор требовал познаний больше в области фандрейзинга, чем в собственно литературной. Тем не менее, идея учредить, в пандан Русской премии, особую премию за лучшую публикацию в нероссийских литературных журналах кажется мне здравой и остроумной, потому что решает вопрос о привлечении внимания не только к отдельным авторам из более или менее дальних стран, а и к местным литературным институциям. При том, что некоторым институциям, кажется, никакие конкурсы и премии не помогут.

Вообще же судьба любого литературного издания, выходящего вдали от столиц национальной литературы, т.е., в нашем случае, от Москвы и Петербурга, состоит в том, чтобы выбирать (потому что сочетать практически невозможно) между тремя стратегиями: 1) публиковать местных авторов для местной аудитории (подварианты: с тайным расчетом на внимание со стороны метрополии или без такового расчета, с явной или неявной декларацией собственной самодостаточности); 2) публиковать любых (в том числе и местных, но необязательно и не в первую очередь) авторов для местной аудитории — имея в виду, что неместные издания труднодоступны (подварианты: дайджест центральных изданий или попытка конкурировать с ними за авторов); 3) публиковать любых (в том числе и местных) авторов для любой аудитории, т.е., в сущности, просто пренебречь своей нестоличностью. Понятно, что третий вариант самый привлекательный и самый трудный, но и второй (лучше не в виде дайджеста, хотя и дайджест способен иметь свое лицо) вполне позитивен, а наибольшие сомнения вызывает первый, потому что практически гарантированно ведет к снижению планки. И понятно, что большинство нестоличных изданий идёт именно по первому пути — и вот ровно до тех пор, пока это так, избыток централизации в русской культурной жизни будет, увы, сохраняться.

(Добавлю в скобках, что самое сильное впечатление на меня произвели в Алма-Ате две вещи: 1) городские автобусы, которые в час пик, длящийся здесь полдня, едут не по маршруту, а прикидывая на каждом перекрестке, в какую сторону меньше пробка, отчего после каждого поворота в салоне раздается чей-нибудь вопль: "Куда? Куда поехал?" и 2) казахские видеоклипы, которые я, случайно включив в номере телевизор, смотрел всю ночь, не отрываясь; прелесть их в том, что почти в каждом видеоряд воспроизводит простую и понятную без знания языка, на котором исполняется песня, историю: студентка-отличница бросила бойфренда ради того, чтобы продолжить образование за границей, юная балетная пара танцевала вместе и любила друг друга, но когда партнер сломал руку, то новый танцовщик унаследовал не только партию, но и сердце партнерши; парень с трудом выбирает между дружбой с ушедшим в армию товарищем и влюбленностью в его девушку, и т.д., и т.п.)

1. Парное выступление Андрея Родионова a_rodionoff и Тимура Кибирова, по окончании которого девушка из зала задала поэту Родионову вопрос: «Когда Вы читали стихи, мне всё время казалось, что Вы бьёте меня по лицу. Скажите, Вам когда-нибудь приходилось бить женщину?» Заметно озадаченный Родионов, подумав, сказал: «Ну, специально женщину, наверно, нет», а Кибиров заметил, что от таких вопросов другому поэту недолго и от зависти умереть.
2. Полуторачасовая частная беседа с Линор Горалик snorapp о точках невозврата в личной и национальной истории и о том, что свойственная обычному человеку неистребимая надежда на лучшее, на то, что как-нибудь всё обойдется и утрясется, увы, оказывается самым мощным из действующих поведенческих регулятивов — в том числе и потому, что в статистически значимом количестве случаев она-то и срабатывает (из евреев, покорно отправлявшихся в Освенцим, некоторые выжили; из восставших Варшавского гетто не выжил практически никто).
3. Интервью, взятое у меня студенческим телевидением отделения журналистики местного университета и начинавшееся цитатой из статьи в Википедии: «Вас нередко обвиняют в графомании».

Сергея Круглова я в последний раз видел, понятно, в 1994 году на Втором фестивале молодой поэзии — совсем другим человеком. Он появился на Красноярской ярмарке в сопровождении дочери лет 14-ти, молчаливой и, кажется, несколько испуганной столь масштабным соприкосновением с цивилизацией. Ходит в грубошерстной коричневой рясе, выглядит просветлённо. Выступление своё предварил замечанием о том, что знаком с точкой зрения, согласно которой священнику творчеством заниматься негоже, ибо Творец только один; эта точка зрения кажется Круглову пережитком платонизма в христианском сознании и таким же искажением подлинного христианства, как идея о «спасении души», а на самом деле человек как творение Божие должен спастись целиком (богословская сторона вопроса, как легко понять, от меня ускользает, так что извините, если я что-то не вполне уловил).

Конечно, новый Круглов, священник и христианский поэт, от прежнего Круглова, мизантропа и богоборца, отстоит довольно далеко. Но не настолько далеко, чтобы его поэзия не была вполне узнаваемой. Издевательское описание саммита экуменистов в Африке весьма напоминает столь же издевательское описание вручения литературной премии Пятнице и Робинзону Крузо из давнего стихотворения. Интертекстуальные отсылки по-прежнему преимущественно к западной, а не к русской литературе — вплоть до парадоксального посвящения софринским дешёвым бумажным иконкам, построенного на элиотовском образе «полых людей». От верлибра и белого дольника Круглов по-прежнему возвращается время от времени к изысканной силлабо-тонике с короткой строкой, будь то сонет памяти Иоанна Павла II (выбор формы, видимо, связан с тем, что Кароль Войтыла в молодости сам был сонетистом) или стихи на смерть Михаила Гаспарова. Правда, кельтика, античность и прочие принципиально нехристианские образно-тематические ряды из новых стихов совершенно исчезли — зато появилась в большом изобилии раньше не интересовавшая Круглова еврейская тема, так или иначе каждый раз выходящая к мотиву самоотождествления с гонимым и преследуемым, обязательного для настоящего христианина.

Формат чтений в точности воспроизводил сценарий цикла «Полюса» (три раза по 7-10 минут каждый автор — вопросы — заключительные стихи), только что без собирания записок: спрашивали в устной форме и совсем чуть-чуть, ввиду цейтнота (общий регламент чтений — час). Жесткий регламент пошел на пользу второму участнику вечера, Фёдору Сваровскому ry_ichi, читавшему с удвоенным против обычного напором и совершенно без проходных, второстепенных текстов. Христианская основа поэзии Сваровского, о которой он говорил в интервью в «Воздухе», в соседстве с эксплицитно христианской поэзией Круглова проступала гораздо заметнее (при том, что в аналогичных парных чтениях с Андреем Родионовым стихи Сваровского повернулись бы другой стороной, и это, вероятно, также было бы весьма познавательно). По смыслу это, конечно, были не «Полюса», а наш прежний цикл «Антифон», в центре которого была именно идея диалога, переклички.

Когда задавали вопросы, из-за спины у меня некая дама сказала: спросите его про его храм, — но не было уже времени. Со слов этой дамы, служит отец Сергей Круглов ровно в том храме, где Ленин венчался с Крупской (это, по-видимому, апокриф: венчались Ленин с Крупской, насколько я понимаю, не в Минусинске, а в Шушенском). На соседнем выставочном стенде обнаружился презентационный иллюстрированный буклетик про город Минусинск, в которой разворот посвящён этому храму. На одной из фотографий виден со спины священник Круглов. На каждой странице буклетика — неподписанные стихи о городе Минусинске, качество которых можно себе вообразить.

Коротко говоря, должен сказать, что совместные чтения Сергея Круглова и Федора Сваровского, прошедшие сегодня в рамках Красноярской ярмарки книжной культуры, - это, пожалуй, мое самое сильное впечатление от литературной жизни за последние лет этак... вот как-то даже не соображу, сколько именно.

Подробнее по возвращении в Москву.

В порядке неофициального дополнения к отчёту (см., кстати, еще и фоторепортаж) хочется отметить довольно своеобразное чувство юмора, продемонстрированное по ходу вечера Евгением Бунимовичем. Например, после рассказа президента парижского фестиваля «Весна поэтов» о том, что в рамках фестиваля стихи вывешиваются в парках, транспорте и т.п., Бунимович заметил, что уж в России-то есть давняя традиция писать стихи в местах общественного пользования, так что этим нас не удивишь.

Впрочем, так и не выпустить на сцену Женю Риц, которую специально ради этого попросили задержаться на день в Москве, — тоже шутка не из лучших.

Говорят, что народ жалуется на шум в зале во время чтений, малочисленность публики и тому подобные бытовые обстоятельства. Как по мне, всё это не слишком важно, а единственный принципиальный недостаток проекта — разнесение украинской и русской программы по разным площадкам, да еще с частичным наложением по времени: украинские авторы начинали читать в 16-17 часов (что, конечно, очень рано), заканчивали к 19-ти, после чего начиналась бонусная музыкальная программа (вполне симпатичный украинский рок), а в 20 часов русские чтения должны были начаться в другом месте. Основной результат такой конструкции — распад фестиваля на две почти не взаимодействующие части, русскую и украинскую (вместе с примкнувшими ко второй белорусами). Между тем наиболее плодотворным эффектом фестиваля было бы завязывание диалога между двумя национальными поэтическими культурами.

Украинская часть фестиваля была подготовлена и проведена Сергеем Жаданом и состояла из трех вечеров, в основу которых, насколько я понимаю, был положен поколенческий принцип. Я был на двух: 16-го выступали авторы возрастного диапазона от 30 до 40 (плюс 49-летний мэтр Рымарук), 17-го — поэты-«двухтысячники», аналог российского "поколения «Дебюта»". Второй вечер произвел гораздо более сильное впечатление, чем первый. Богдан-Олег Горобчук, Илья Стронговский, Павло Коробчук, Олег Романенко, Дмитрий Лазуткин, Олег Коцарев, Александр Ушкалов — независимо от того, склоняются ли их личные предпочтения в сторону социального или лирического, в сторону метрического стиха или свободного (в двух случаях я имел возможность сопоставить звучавшие тексты с содержанием вышедших 2-3 года назад книг — индивидуальное развитие идет от силлабо-тоники к верлибру, как шло и у нас), — все очень убедительны и выразительны. Не то чтобы они превосходили российских сверстников по качеству текстов — но заметно выигрывают в драйве, в публичной аттрактивности. Любопытно, между прочим, что первые лица в этом поколении — мужчины (в молодежной программе выступали только две девушки, явно не делавшие погоды), тогда как в русском младшем поколении центральные фигуры — девушки; никаких объяснений у меня этому нет. И, в общем, по крайней мере для этого младшего поколения интенсивный межкультурный диалог мог бы оказаться всерьез интересным. Так что к давней идее Ильи Стронговского о двусторонней двуязычной антологии хотелось бы вернуться.

Что касается других мероприятий русской программы, то добраться мне удалось не на все, и обделенным я себя от этого не чувствую. А без заключительной акции — катания на теплоходе по Днепру, с неумеренными возлияниями и поэтическими чтениями на их фоне, в ходе которых под руководством известного блюстителя нравственности в поэзии г. Коровина русские, украинские и белорусские поэты плодотворно развивали темы любви, секса и ебли, — как по мне, и вовсе можно было бы обойтись. Кстати сказать, в ходе фестиваля г. Коровин торговал CD с записями вечеров в Булгаковском доме — так фотография на обложке CD Дмитрия Строцева (вот эта) благополучно украдена с моего сайта.

Илья Кукулин medvezhiy_ugol, для которого выступление в роли критика и филолога привычнее, чем амплуа поэта, нашел возможность и в этом случае совместить роли, произнеся вместо ведущего относящееся к обоим читавшим авторам вступительное слово — в котором, в частности, заметил, что поэтов Миллер и Кукулина роднит то, что оба они пишут буквально про всё. Впрочем, в противовес этому широковещательному заявлению (справедливости ради стоит отметить, что "про всё" Миллер и Кукулин пишут разными способами: Кукулин — то и дело вовлекая в текст в качестве материала какие-то совершенно неожиданные предметы и обстоятельства, Миллер же — говоря, некоторым образом, обо всём сразу) Кукулин тут же перевел акцию в камерный режим, сообщив, что его и Ларису Миллер соединяет, собственно, гораздо более глубинная связь, потому что Миллер доводится Кукулину одноклассницей его мамы.

В ходе завершавшего вечер фуршета муж Миллер Борис Альтшулер усугубил семейно-домашний характер встречи, рассказав несколько историй из жизни поэтессы и переводчицы Натальи Ванханен — из коих лучшая такова. Наталья Ванханен очень любила собак и всё время подбирала оставшихся бездомными животных. Однажды зимой она подобрала очередную небольшую собачку, упрятала за пазуху шубы и отправилась домой. Однако при входе в метро собачка высунула нос, и бдительная тетенька-контролер, заметив ее, сказала Ванханен: "С собаками в метро нельзя!" Тогда Ванханен гордо вскинула голову и отрезала: "Если мой ребенок мутант — это еще не повод называть его собакой!" — и мимо оторопевшей тетеньки прошла на эскалатор.

Собственно презентация включала выступления 11 русских поэтов (против первоначально анонсированных мною семи): Алексея Цветкова aptsvet, Янины Вишневской yanah, Станислава Львовского sanin, Михаила Котова laovai, Марианны Гейде mariannah, Анны Русс annaruss, Елены Фанайловой, Константина Рубахина mnog, Бориса Херсонского borkhers, Максима Бородина и Дмитрия Строцева strotsev. Украинский поэт Андрий Бондар не появился (я, впрочем, с ним незнаком, кажется, так что просил куратора фестиваля Александра Кабанова его пригласить, — и, натурально, нет уверенности, что никто ничего не забыл и не перепутал); вместо этого мне пришлось самому прочесть одно стихотворение Олега Романенко rolenin (собственно, это) в собственном переводе. Ну, и уж заодно — одно стихотворение Линор Горалик snorapp. Из авторов журнала, участвовавших в фестивале, не попали в программу вечера читавшие накануне и сразу уехавшие Анастасия Афанасьева sgt_pepper и Фёдор Сваровский ry_ichi, Михаил Айзенберг от второго подряд выступления в примерно той же аудитории отказался. Так что я, в общем, полагал, что все участники фестиваля, находившиеся в пределах досягаемости, на вечере выступили, — но потом сообразил, что на самом-то деле были еще двое, Ирина Евса и Игорь Белов (из региональных блоков журнала — харьковского и калининградского соответственно). В целом вроде бы всё вышло неплохо, особенно если учесть, что к началу вечера у меня уже стояла мутная пелена перед глазами после легкой пробежки по 30-градусной жаре (организаторы так долго раздумывали, нужно или не нужно вызывать автобус для доставки поэтов с места предыдущего мероприятия, что у меня уже не было времени его дожидаться) и после длинной и тягостной перебранки с местными девушками за право на презентации своего проекта выложить на стол для продажи те издания и в том порядке, какие и в каком я считаю нужным. По содержанию добавить более или менее нечего: кадры проверенные, тексты все, в общем и целом, уже известные (кроме, пожалуй, Елены Фанайловой, читавшей большой новый текст — коротко говоря, на смерть Ельцина: впечатление сильное, но со слуха и по причине вышеозначенной мутной пелены я не во всем там разобрался, так что подожду возможности прочитать глазами).

На вечере украинских авторов наибольшее впечатление произвел знаменитый мэтр Рымарук, невзирая ни на какие побудительные усилия ведущего и зала прочитавший всю свою 15-минутную программу мимо микрофона, и обаятельный белорус Хаданович, вместо собственных текстов читавший переводы современной украинской поэзии (Неборак, Лышега, Жадан, кто-то еще) на белорусский язык по здоровенному тому соответствующей антологии. И то, что в Белоруссии, при довольно двусмысленном, скажем мягко, положении независимой литературы и независимого книгоиздания, такая антология существует, а в России, при полной свободе всех желающих, никто даже не брался ни за что подобное (ну, кроме проектов Андрея Пустогарова, которые, при всем уважении, все-таки не выдерживают масштаба), — в общем, не свидетельствует в нашу пользу.

На Майдане Незалежности, между тем, наблюдали митинг Партии регионов. Пока прошли мимо — успели выступить три оратора, от лица разного рода муниципальных учреждений. Два из них читали стихи собственного сочинения.

О замысле фестиваля уже сообщалось. Теперь следует краткий (фото)отчет.

Летели мы в Норильск вшестером: Юлия Идлис arienril должна была к нам присоединиться днем позже. Сразу необходимо отметить, что немедленно после нашего прибытия и на весь срок нашего пребывания установилась нелетная погода, так что Юля до нас отнюдь не долетела, проведя вместо этого полтора дня в городе Нижневартовске, где посадили ее самолет. Мы же долетели в аккурат благополучно — если не считать того, что поэт Вадим Месяц, выйдя на северный укатанный снежок после того, как он ни в чем себе не отказывал в самолете, поскользнулся, упал, потерял очки и сломал ребро (последнее обстоятельство выяснилось только по возвращении в Москву). С летного поля норильского аэропорта Алыкель выходят вот в такую дверку:



( Дальше — о ходе фестиваля и жизни и быте московских литераторов в Норильске )

Как видно из вышеизложенного, этот опыт сильно отличался от всего, с чем нам всем доводилось сталкиваться в Калининграде, Нижнем Новгороде, Екатеринбурге, Саратове, Вологде и т.д. Город небольшой — но фокус даже не в этом, а в том, что он не университетский. Отсюда совершенно другая возрастная и социокультурная структура аудитории. Меж тем всю литературу, которую я привез с собой, у меня рвали с руками — т.е., независимо ни от чего, жажда знаний и потребность в просвещении налицо.

Как всегда, на торжественном ритуале отразилось глубокое отсутствие у организаторов какого-либо интереса и уважения к литературе как таковой. Обычным делом уже стало аранжировать подобные церемонии салонно-ресторанным музицированием на сцене и в кулуарах, дабы публика не заскучала без звукового фона; учитывая, что собственно литературные тексты на таких акциях не звучат (а уж по меньшей мере поэтические — могли бы), — совершенно очевидно, что организаторы подспудно не считают литературу чем-то достаточно привлекательным и потому полагают необходимым скрашивать ее музыкой (а уж какую музыку при этом выбирают — вопрос второй, хотя с замечанием Александра Гаврилова трудно не согласиться). В данном случае, однако, к музыкантам добавились еще и ряженые: по тесному театральному фойе, где и приглашенным-то было еле протиснуться, болтался десяток кривляющихся мимов с выбеленными, как положено, лицами — символизируя, очевидно, неспособность современной литературы сказать что-либо внятное человеческим голосом. Словом, режиссеров церемонии — вздернуть на изящных фонарях сада "Эрмитаж".

То, что для идеологических покровителей премии проект носит отчетливо политический, реваншистский характер, было обозначено сразу — приглашением в качестве ведущих вечера дикторов советского телевидения Шатиловой и Кочергина. Опять это дурной театр. Все обсмотрелись Оскаров и Тэффи и пытаются играть в ту же игру — однако там актеры, кинематографисты, телевизионщики награждают и поздравляют друг друга, а не каких-то неведомых им литераторов. А вести финальную церемонию литературной премии должен писатель. Причем такой, кто не будет путаться в именах лауреатов и названиях их книг.

Теперь о хорошем. Как я уже говорил, весь поэтический шорт-лист (т.е. и лонг-лист из шести имен, и последовавший шорт-лист Абдуллаев—Афанасьева—Лазуткин) был очень хорош ("хорош", естественно, не значит "единственно возможен": не уступающих списков можно составить еще два или три). Я от души поздравляю Настю sgt_pepper с первым местом в этом соревновании — и нахожу, что она повела себя на церемонии награждения с исключительным достоинством, в ответном слове назвав поименно четверых своих конкурентов и сказав о том, что очень любит и ценит их поэзию. Любить чужое не меньше своего и ставить товарищей по цеху не ниже себя – по моим понятиям, свойство настоящего профессионала. Плюс к тому, меня очень порадовали теплые слова, которыми представил Дмитрия Лазуткина Борис Кузьминский. Возможно, с точки зрения логичной последовательности событий эта премия полагалась бы сперва Абдуллаеву, потом бывшим в лонг-листе Морейно и Тимофееву, а уж потом Насте и Диме (т.е. в качестве списка лауреатов на ближайшие пять лет был бы отличный вектор) – но это, в общем, уже детали.

О шестерых прозаиках из двух шорт-листов (крупная и малая форма) я ничего сказать не могу – не читал и (за исключением Владимира Лорченкова) никогда не слышал. И это некоторым образом настораживает. Потому что впечатление было такое, что все эти авторы – в отличие от вышепоименованных поэтов – никак в общерусской литературной жизни не задействованы, нигде толком не публиковались и никому толком не известны. Может быть, они при этом вполне прекрасны – не знаю (66-летний Талип Ибраимов, получивший премию за свои повести и сказавший, что он страшно рад, что таким образом смог порадовать свою тещу, был вполне мил и вызывал желание заглянуть в его сочинения; украинский романист-дипломант, в своей речи поведавший миру, что Луначарский и прочие злодеи совсем было уж собрались загубить русскую литературу посредством перевода русского языка на латиницу, да Сталин, горячо любивший и язык, и литературу, не позволил, был омерзителен, и, натурально, читать, что он там пишет, я никогда не буду). Но смущает сама ситуация. Или в прозе, в отличие от поэзии, авторы из стран бывшего СССР в общей картине русской литературы не представлены? Если это так, то я не вижу этому никаких объяснений. Или, что мне кажется более похожим на правду, в поэзии люди, готовившие список, озаботились тем, чтобы ОТ СЕБЯ выдвинуть на соискание премии действительно крупных и достойных авторов, которых они знали, – а в прозе составители лонг-листов (вполне возможно, что это были другие люди из числа ридеров или из состава жюри) положились на самотек, на то, что пришлют сами авторы? В речи ведущих церемонии всё время проскакивал странный оборот: "конкурс Русская премия". Этого не может быть, потому что не может быть никогда: конкурс и премия – две большие разницы (я об этом еще эвона когда писал). И выглядит это дело так, что в поэтической номинации была именно что присуждена премия – а в прозаических проводился конкурс. И не исключено, что произошло это потому, что на поэзию опекающие проект политиканы готовы были махнуть рукой и отдать номинацию на откуп тем, кто действительно разбирается в вопросе, – а на прозу наложили руку Глеб Павловский и Модест Колеров, фигурировавшие среди тех, кто вручал награды.

С заключительной речью выступил председатель жюри Чингиз Айтматов, выглядевший памятником самому себе и с трудом связывавший слова в предложения. Среди прочего сообщил он о том, что теперь по русскому языку, как и по всем другим имперским языкам (этого слова, я полагаю, у него в шпаргалках не было – выскочило само из подсознания), будет проводиться чемпионат – в видах вящей его популяризации. Под этим громким названием скрывается, как выяснилось, обычный scrabble, в СССР из "патриотических" соображений называвшийся гораздо более русским словом "Эрудит". При входе раздавали листки с выставленной позицией, обещая за лучший ход книгу Айтматова с автографом (при этом, однако, не объясняя, куда сдавать варианты), – из картинки видно, что организаторы болваны: в нормальном скрэббле цена буквы тем выше, чем буква реже встречается, а тут за Ф дается 4 очка, за О – 7, а за Р – 9. В этой позиции при этих правилах (предлагалось выставить только одно слово) я бы поставил по линии "г" слово "КАПРИЗ" – 64 очка; желающие могут посостязаться :)



P.S. Из появившихся отзывов прессы рекордной невменяемостью отличается материал в "Ведомостях": "К сожалению, почти все авторы стараются быть именно яркими, особенными. Эффектными. Если в стихах это еще как-то смотрится, то в крупной прозе — нет. От работ не возникает ощущения цельности, глубины высказывания. А если возникает, то очень нарочитой, вымученной. Боюсь, это диагноз", — говорит Глеб Шульпяков. Кто бы и сомневался, что Шульпяков – это диагноз, а чье-либо стремление быть особенным непереносимо для людей с абсолютным отсутствием индивидуальности, – но давать подобные экспертные оценки без комментария, солидаризируясь с ними, порядочному изданию не следовало бы.

В итоге выступили следующие пары:

Дина Корзун (актриса) — Станислав Львовский
Филипп Дзядко (журналист) — Пётр Попов
Фёкла Толстая (телеведущая) — Юлия Идлис
Псой Короленко (певец) — Евгения Лавут
Ирина Богушевская (певица) — Светлана Кекова
Александр Гаврилов (главный редактор "Книжного обозрения") — Татьяна Мосеева
Ольга Кабо (актриса) — Анна Логвинова
Алексей Васильев (кинокритик) — Елена Костылева
Маша Гессен (журналист) — Линор Горалик
Антон Носик (отец российского интернета) — Демьян Кудрявцев

Как и предсказывала организатор акции Ксения Маренникова, для того, чтобы получить 10 пар выступающих, нужно было запланировать 11. Одиннадцатыми должны были быть режиссер Иван Вырыпаев и Андрей Родионов — однако Вырыпаев так и не появился, и Родионов, увы, ждал его напрасно.

Общее впечатление — что поэты своих звездных читателей сделали: читали явно лучше. При том, что прекрасен был Короленко, одно из стихотворений Лавут аж спевший, искренне и трогательно объяснялась в любви к Кековой Богушевская, Кабо вполне вошла в роль, а Васильев даже выучил большинство текстов наизусть. Но в целом поэты, при этом подборе, были круче. (Впрочем, справедливо замечает в комментах Марина Хаген, "поклонники" и выступали как поклонники — без дурного театра, не выделываясь, — за что им отдельное спасибо.)

Поразительнее же всего был аншлаг — и люди, полтора часа стоявшие в проходах.

Богушевская по окончании сказала, что хорошо бы такие встречи-стычки проводить хотя бы раз в полгода. Я не собирался никоим образом — но теперь, может, мы с Ксенией и подумаем. Тем более что в процессе подготовки возникало еще много других комбинаций талантов с поклонниками, не осуществленных по техническим причинам.

Я счел, что к этому мероприятию я не должен прикладывать какие-либо организационные усилия. Вероятно, поэтому круг лиц, пожелавших принять в нем участие, был, на мой вкус, довольно причудливым, а средний возраст чествовавших знатного пестуна (помнится, в одной статье Дмитрия Быкова это слово должно было выражать всю силу его презрения к вашему покорному слуге) младших поколений оказался, полагаю, где-то в районе полтинника. Собственно похвалы пересказывать нет смысла, тем более что в ряде случаев они выплескивались далеко за пределы разумного (однако дважды, для убедительности, повторенная Иваном Ахметьевым ayktm сентенция: «Всем пора понять, что Кузьмин — центральная фигура современной русской поэзии», вызвавшая даже некий ропот в зале, — сдается мне, сюда не относится, ибо совершенно невинным образом констатирует вовсе не роль или масштаб, а пространственную локализацию: в центре эстетического спектра). ( Подробнее )

В кулуарах распространялись сведения о подготовленных к вечеру, но не предназначенных для оглашения мемуарах Михаила Нилина, выдержанных в форме некролога. В итоге я все же получил доступ к этому 27-страничному тексту, о котором может дать некоторое представление следующий абзац:

«У меня были превосходные фотографии Кузьмина, сделанные любителями (а камера в женских руках, по-моему, схватывает то, что не откроется в видоискатель большому (“Война и мир”) мужскому глазу), да, любителями и мастерами. Мы с ним на конной прогулке. У стремени — девушка-филолог, студентка (последний курс — диплом — аспирантура). Затем — кабинетного формата: Кузьмин с Ксенией Маренниковой и Фаиной Гримберг (оригинальные с генуинным драйвом поэтессы; Ф.Г. писала еще и грациозную прозу; обе доводились Кузьмину родней; степеней родства, к сожалению, не помню). Позади них на стене в художественном отношении не интересный портрет Л.Д.Троцкого (каким-то образом родня Кузьмину, но опять же хода и колена этого родства не помню)».

Ведущий акции Игорь Сид ограничился в своем представлении героя дня воспоминаниями о проекте "Литературная жизнь Москвы" и замечанием о литературтрегерстве как особом виде литературного творчества — и почему-то пренебрег уже сложившейся традицией предлагать слушателям анаграмматическую расшифровку имени-фамилии тостуемого. Этот недопустимый пробел мне приходится теперь восполнить самому — так что сообщаю всем заинтересованным лицам, что анаграммою имени "Дмитрий Кузьмин" является фраза Змий, кинь им труд. Запасной вариант: Змий, дурь им ткни.

Вечер как таковой состоялся не вполне, потому что выпал на пятницу, и владельцы заведения не устояли перед соблазном сдать второй этаж клуба, предназначенный для литературных вечеров, в аренду под грандиозный свадебный банкет (по иронии судьбы, свадьба-то была кого-то из друзей Андрея Сен-Сенькова sensensen, покуривавшего перед входом в клуб в качестве гостя). Организатор вечера Данил Файзов fayzov уже было вознамерился перевезти по этому случаю выступающего вместе с публикой в другой клуб, "Пироги на Зеленом" (то бишь ровным счетом через полгорода), но здравый смысл (подсказывающий, что проделать такую манипуляцию вряд ли возможно иначе как подогнав к дверям клуба комфортабельный автобус) восторжествовал, и публика, состоявшая преимущественно из коллег и соратников (Александр Давыдов, Андрей Тавров, Вадим Месяц, Игорь Вишневецкий, Дарья Суховей и другие), попросту сдвинула два стола в углу нижнего зала и попыталась не обращать внимания на заглушающую слова Уланова фоновую музыку. Устраивать в такой обстановке чтения было бы неразумно, но вечер всё же состоялся — в форме примерно часового интервью Уланова в ответ на вопросы Таврова, Месяца и мои. И вот из того, что было сказано в ходе этой беседы, один поворот мысли Уланова, записанный мною почти дословно, хочется воспроизвести:

Я старомодно пишу метрические стихи в рифму. Но я вдруг понял, что я совершенно не возражаю, если при переводе на английский эти ритм и рифма исчезают. Возможно, это просто строительные леса, благодаря которым удается построить нужную ассоциативную конструкцию, — а когда она построена, отчего их не отбросить?

Борис Херсонский был импозантен невероятно в черном костюме и в галстуке с множественными портретами Шекспира и произвел особое впечатление способностью завершить свое вступительное слово, услышать от звукорежиссера, что компьютер еще не загрузился, и без паузы произнести еще один маленький спич, а затем вновь услышать, что техника еще не готова, и произнести с места в карьер третью речь. Компьютер же требовался для того, чтобы проецировать на сцену, обращенную к зрительному залу, изображение Херсонского, читающего стихи с ноутбука сидя к зрителям спиной. Это решение, изобретенное художником вечера Владимиром Смоляром, кажется несколько вычурным, но эффект оказался неожиданно сильным: Херсонский-проекция, черно-белый, слегка подтормаживающий и расплывающийся, выглядел персонажем старой документальной съемки — не поэтом, а то ли академиком, читающим лекцию, то ли пианистом, снятым поверх рояля. В условиях аншлага другие элементы оформления зала не были особенно заметны, но когда публика разошлась — художественное решение пространства оказалось очень убедительным: Смоляр развесил на покрытых побелкой кирпичных стенах клуба вертикально ориентированные коричневые полосы ткани, чередующиеся с небольшими графическими работами (при ближайшем рассмотрении — одним и тем же парным фотопортретом сидящей женщины и стоящего рядом мужчины, одетых средствами графики в различные наряды). На концептуальном уровне здесь прочитывается не чуждая самому Херсонскому идея об устойчивом инварианте судьбы, который лишь раскрашивается в разные тона случайными биографическими деталями. Представляли Херсонского своими выступлениями Павел Крючков, Мария Галина, Владимир Губайловский и Данила Давыдов, танцуя преимущественно вокруг темы эпоса и лирики в современной поэзии.