Dmitry Kuz'min / Дмитрий Кузьмин

Что скажешь тут? Решение толково:
Назначить новым Пушкиным Шишкова.
Пусть лает Арзамас! А караван идёт —
С парнасской вышины под сень летейских вод.

В половине седьмого утра звонит мобильник, и поэт Сергей Круглов kruglov_s_g говорит: «Дима, извини, что я так рано и, наверно, разбудил, но у меня неотложное дело: ты не помнишь, у кого в начале 90-х было стихотворение про Ленина-эльфа — не у Полины ли Барсковой?»

Я так думаю, что речь идёт о вот этом стихотворении Юлии Скородумовой. А вы как думаете?

Надо же, и ведь восемь лет как я же напечатал стихотворение Галины Зелениной suneli со словами:

Ты вот сидишь обедаешь
А даже о
Том не ведаешь
Адажио
Альбинони
Кто написал?

— и всё это время история о том, что Адажио Альбинони написал-таки вовсе не Альбинони, проходила мимо меня! И только теперь я могу сполна разделить всю глубину эмоции лирического субъекта.

Приснились (весьма отчетливо, с хорошо различимыми обложками) опубликованные мною книги поэтов Игоря Лоскутова и Инны Норинской. Инна Норинская получилась, понятно, из книжного обозревателя «Коммерсанта» Анны Наринской — а вот откуда взялся Игорь Лоскутов?

По сути дела, мое главное желание было совершенно одно и то же в профессиональной жизни и в частной: встретить самого себя, но из следующего поколения. В предположении, что уж вдвоем-то мы бы горы свернули.

Несколько раз случалось выдать желаемое за действительное — но это, конечно, быстро обнаруживается. Возможно, справедливо и обратное: встретишь — не узнаешь.

Пресса находит нужным сообщить, что волосы у меня всегда хорошо уложены. Спасибо, а то я как раз беспокоился.

Жаль только, что этот ракурс темы остаётся периферийным. Обозревателям газеты "Экслибрис" следовало бы каждый отчёт с имеющих место литературных мероприятий посвящать беглому очерку причёсок, одежды, обуви и макияжа присутствующих — и тогда, с Божьей помощью, за сезон-другой наша литературная жизнь сдвинулась бы, наконец, с мертвой точки.

Новый выпуск журнала TextOnly (Лена Элтанг nutlet, Павел Жагун pavel_zhagun, Игорь Жуков zhukovigor, Павел Настин nastin, Вадим Калинин krasnaya_ribka и другие) и обновление сайта "Вавилон" — авторская страница Дмитрия Григорьева. И я успел ее доверстать до курантов!!!

Снились Андрей Василевский avvas и Тимур Кибиров, беседующие в каком-то буфете. Проснулся на том месте, где Кибиров читал свою эпиграмму на Владимира Глоцера. В холодном поту, естественно.

(смутные мысли в связи с размышлениями Кирилла Корчагина)

Имя поэта Надсона я случайно заметил у бабушки на полке и, зацепившись за необычную фамилию, спросил у мамы, кто это. Мама, чьи интересы в области поэзии простирались примерно от Пастернака до Ахмадулиной, отмахнулась: «Тебе это не будет интересно». Мне было четырнадцать, и после такого ответа я немедленно прочитал томик «Малой библиотеки поэта» от корки до корки. И, вне всякого сомнения, это в значительной степени перевернуло мои представления о том, что такое поэзия, и о том, как возможно в стихах говорить о себе. С позиции взрослого человека скажем: о себе романтизированном, о себе мифологизированном, — но для подростка выдумывать себя есть занятие естественное и необходимое (а искать себя — занятие уже для следующего возраста).

Не возьмусь сказать, соответствуют ли тогдашние 22-23 года 14-15-ти годам столетием спустя (а теперешним?). Возможно, тут дело не в онтогенезе, а в филогенезе, в отроческом возрасте новой русской поэзии 1870-80-х. Следующая волна, от Минского до Брюсова, — это уже юноши, дальше начинается взросление. Понятно, что в эту схему не вписываются «Анненский, Тютчев, Фет», — но эта линия и тогда воспринималась как боковая, лишь много позже (когда?) выяснилось, что центральна именно она (а не Блок никакой), причем центральна в том парадоксальном смысле, что именно здесь-то от ствола и начинают прыскать во все стороны самые разные ветви, делая самую категорию центральности весьма проблематичной.

Надсона, короче говоря, нельзя назвать ни инфантильным, ни деланным: он на самом деле так мыслит и так чувствует, и это соответствует его месту в культуре (а не только диагнозу, как замечает Кирилл, или антропологическому типу). Он нормальный и правильный подросток. Потому произведённое Кириллом уже в комментарии заострение: «это было среднее между Воденниковым и Борисом Рыжим» — я принять не могу. Потому что эти двое — нет, не подростки (с точки зрения «возраста» своих поэтик). Ровно наоборот: при всём различии между Воденниковым и Рыжим оба они венчают длинные филогенетические цепочки, находятся на самом кончике той или иной сто лет как развивающейся ветви. «Подростковость» их искусственная. Точной аналогией Надсону будут вовсе не они, а именно что сегодняшние 20-летние из «дебютовских» антологий, начинающие как будто с нуля. А вот какой за этим последует Минский, какой Брюсов, какой Блок и каким образом это всё свяжется с сегодняшними «Анненским, Тютчевым, Фетом» — это нам предстоит увидеть.

Юлия Идлис arienril, проходя нынче модный в ЖЖ тест (я тоже не устоял, задал в нём своё имя и с удовлетворением получил в перечне произведений, наиболее похожих по частоте слов на этот дневник, 5-й том собрания сочинений Троцкого; полный отчет не вывешиваю, поскольку остальные сочинения в списке носят совсем уж случайный характер), обнаружила среди родственных себе авторов ленинградского прозаика Юрия Слепухина. Поскольку это имя едва ли кому-либо что-либо сегодня говорит (за исключением участников литобъединения петербургского Дома учёных, каковым он, оказывается, руководил с 1963 по 1998 год и каковое теперь носит его имя, — но не думаю, опять же, чтобы в этом лито состояли особенно заметные авторы), — хочется выступить с небольшим мемуаром.

В 1984 году было мне 15 лет, и волновало меня отражение в современной литературе внутреннего мира современных 15-летних мальчиков (а вернее, отсутствие такового отражения). Роман Слепухина "Киммерийское лето" где-то откопал мой ныне покойный одноклассник Стас Умрихин, один из трех или четырех, может быть, в моей жизни ровесников, на которых я смотрел снизу вверх (в этом случае еще и буквально, росту в нем было метр девяносто), — и эта книжка примерно на год стала для нашей школьной компании едва ли не культовой. Ничего в ней не было сверхъестественного: просто ровная, несколько меланхолическая, без малейших признаков дидактики или идеологического надрыва интонация плюс совершенная правдоподобность мыслей, речей и поступков обоеполого среднеинтеллигентского юношества (роман не был специально адресован подросткам, он был просто в значительной степени про них, и это особенно подкупало).

Под одной обложкой с "Киммерийским летом" был другой роман, "Южный крест", интонационно вполне схожий, а по материалу совершенно отличный: с местом действия в Аргентине и Парагвае начала 50-х, где несколько персонажей разных национальностей разыскивают какого-то беглого нациста, но эта главная сюжетная линия дана демонстративным курсивом, постольку-поскольку, чтобы всякому вменяемому читателю было ясно, что писано не ради этого. А ради чего? Ну, например, ради того, чтобы возлюбленная главного героя между делом длинно цитировала стихи безусловно запрещенных Георгия Иванова и Георгия Адамовича, с аккуратным указанием авторства в сносках (не исключаю, что это были, собственно, их первые публикации в СССР). Приученный мамой-редактором (которую в аккурат в это время пытались выгнать с работы за идеологическую диверсию, выразившуюся в том, что в книге Натана Эйдельмана под ее редакцией была допущена публикация, среди прочего иллюстративного материала, портрета императора Александра I), я посмотрел в выходные данные и навсегда запомнил имя редактора Ленинградского отделения "Совписа", не вычеркнувшего ни стихи, ни сноски, — Ф. Кацис: впоследствии я не раз встречал это имя на разных хороших книжках и даже уверился в прямой связи его с именем прославившегося уже в другую эпоху Л. Ф. Кациса (как теперь мне объясняют, безосновательно).

Интриговало же более всего то обстоятельство, что в "Киммерийском лете" тоже второстепенный персонаж читал стихи — эффектную восточную стилизацию:

Летит обугленное сердце за той, кто в паланкине,
А я кричу, и крик безумца — столп огненный в пустыне.

Из-за нее, из-за неверной, моя пылает рана,—
Останови своих верблюдов, вожатый каравана!

Ужель она не слышит зова? Не скажет мне ни слова?
А впрочем, если скажет слово, она обманет снова.

Зачем звенят звонки измены, звонки ее обмана?
Останови своих верблюдов, вожатый каравана!

Фокус в том, что тут никакой сноски не было, а на прямой вопрос героини персонаж отвечал: «Есть такой хороший поэт. Вы его, наверно, не знаете». И я никак не мог сообразить, что же это за более запретный, чем Адамович и Георгий Иванов, автор.

Будучи от природы неленив, я провёл небольшое расследование по доступным мне библиотекам и выяснил, что писатель Слепухин вообще непрост. В войну, 16-летним парнем, он был угнан на принудработы в Германию, остался в американской зоне и после войны попал, натурально, в Аргентину, так что "Южный крест" в своей неавантюрной части оказался более или менее автобиографическим. (Сейчас, когда перспективы многострадального Отечества вызывают у меня всё больше ассоциаций с этой латиноамериканской страной, я часто вспоминаю некоторые страницы "Южного креста" — и, в частности, частушку, которую там поёт ещё один русский эмигрант: Аргентина, Аргентина, не страна, а просто тина! Аргентина — Земли хвост, и народ в ней прохвост! Но это уже другая история.) Работал он там поначалу каким-то шофёром или слесарем, а потом журналистом в НТСовских изданиях. Но на рубеже 1950-60-х затосковал и на Оттепельной волне вернулся, везя с собой начатую рукопись первой книги.

Тут подошли каникулы, и я отправился посмотреть на Ленинград, а заодно и на интересовавшего меня писателя: взял в справочнике Союза писателей телефон Слепухина, да и позвонил. Слепухин назначил мне встречу в Катькином садике. Я расспрашивал его обо всяких незначительных подробностях (в том числе и о дочери, с которой писалась Ника из "Киммерийского лета"), но не упустил и сюжета с запретным именем: "Подражание Саади" оказалось написано Семёном Липкиным, который, в самом деле, по горячим следам "МетрОполя" был фигурой более крамольной, чем давние белоэмигранты. Не то чтоб сказал мне Слепухин что-нибудь особенное, но ощущение разговора на равных оставил.

К нашему окончанию школы и к 40-летию Победы подоспел ещё один слепухинский роман, о заговоре Штауффенберга — автобиографический, как и все остальные, со второй сюжетной линией о русской девушке, угнанной в Германию на принудработы. И этот роман наша маленькая школьная компания тоже прочла взахлёб — хотя сейчас я, наверно, ни один перечитывать не рискну. А дальше начался новый эон.

Дарья Суховей d_su сообщает, что спеллчекер предлагает ей заменить dkuzmin на dioxin.

В меню местного ресторанчика, где кормят участников фестиваля, соседствуют два блюда: "Куриный кебаб" и "Сербский кебаб".

*

Дискуссия "Зачем нужны фестивали поэзии?" Большинство участников сходятся на том, что не очень понятно, нужны ли. Наиболее четкое выступление - у боснийской поэтессы Шейлы Шехабович, покрашенной в ярко-розовый цвет: в том смысле, что крупные международные фестивали, построенные на идее представительства наций, бессмысленны, потому что хороший поэт редко бывает репрезентативен, - и, следовательно, фестивали следует проводить внятно тематические, с твердым проблемно-концептуальным обоснованием.

Первые чтения фестиваля - с крыльца городской библиотеки, выходящего на центральную пешеходную улицу Князя Михаила. Идет противный мелкий дождь, прохожие спешат мимо, вставшие полукругом поэты и примкнувшие к ним журналисты жмутся под зонтами, которых не хватает на всех. Я забыл зонт в Москве и, подумавши, становлюсь в расположенную напротив полуоткрытую телефонную будку. Ко мне радостно бросаются фотокорреспонденты.

*

Директор фестиваля Деян Матич показывает сербский поэтический журнал, один из главных. Номер открывается 35-страничным материалом о Роберте Лоуэлле: переводы + статья о нём. Дальше идут сербские авторы.

*

Молодая поэтесса из Македонии, чудовищно надоедливая, подсаживается ко всем и каждому с ворохом газетных вырезок: интервью с ней в провинциальных македонских газетах, в каждом повторяется, что она не только сочиняет на шести языках, но и работает фотомоделью. Узнав, что я из России, страшно радуется и рассказывает, что встречала в Македонии Вячеслава Куприянова и он такой джентльмен, каких на Балканах не бывает: взял и подарил ей розу.

*

На ранний вечер намечено нечто под названием "коктейль". Что это, спрашиваю. Это, говорят, наша (участников фестиваля, позиционированного как более или менее молодежный) встреча со старшими сербскими литераторами. Прихожу в назначенный час в практически пустой особняк в самом центре города. Дюжина участников фестиваля сидит вокруг стола в обществе единственного представителя старших товарищей, скорбно повествующего о распаде единого Союза писателей Югославии на отдельные организации, в среднем по две в каждой из бывших республик. Всё это по-сербски без перевода, глядя в упор на канадскую поэтессу Хизер Тейлор, не понимающую ни слова.

Участников поэтического фестиваля beogradski_trg'07 селят в youth hostel, четверо поэтов на 5-7 квадратных метрах с двумя двухъярусными кроватями. Я в восхищении.

Вчера было недосуг, так что до меня только сегодня дошла очередная эскапада Дмитрия Быкова по моему адресу, вынесенная в ЖЖ коллегой Василевским. Не сказать, чтоб я был сильно удивлён: Дмитрий Быков высказывался на мой счёт многократно, и после бессмертной фразы о том, что «время нынче рыхлое, ватное, а потому человеку даже с минимальными волевыми качествами и пробивной силой (Владимир Путин, Сергей Иванов, Дмитрий Кузьмин etc.) не составляет особенного труда сделать вполне приличную карьеру», стало вполне понятно, что этот Карфаген засел у него в печёнках навсегда. Конечно, юношеские обиды самые сильные, и нет ничего странного в том, что глубокое разочарование молодого поэта начала 90-х, которого не позвали в общий круг (замечу в скобках, что персонально не звали в «Вавилон», собственно, никого: все, кто хотел, приходили сами), продолжает сопровождать его на протяжении долгих лет, отмеченных литературной карьерой настолько (по крайней мере, по внешним признакам) успешной, насколько никому из его ровесников не снилось. И, конечно, то обстоятельство, что большинство читателей общественно-политической колонки Быкова, безусловно, впервые узнает о существовании Дмитрия Кузьмина и его «Вавилона» непосредственно из этой колонки, многое объясняет в побудительных мотивах автора, а с другой стороны — сильно упрощает ему жизнь: можно ничего не доказывать, публика примет на веру. В частности, остаётся непрояснённой параллель между «Вавилоном» и ЛЕФом, проведённая в рамках общего для статьи сюжета о том, как футуристы из шкурных побуждений втёрлись в пореволюционную власть и загнобили эстетических конкурентов («бездари всегда сбиваются в кучу и скопом идут во власть предлагать свои услуги — потому что это их единственный шанс самоутвердиться в качестве писателей» и т.п.): очень любопытно было бы узнать у коллеги Быкова, в какую же это власть я втёрся, в каком таком Смольном работал, каким таким «сведением профессиональных счетов руками государства» и вообще чьими бы то ни было руками, кроме собственных, занимался, и прочее, и прочее (об этом, собственно, вскользь уже высказался Станислав Львовский). Заодно стоит отметить, что Быков — и не только в этом тексте — норовит представить платформу «Вавилона» как аналог футуристически-ЛЕФовского отрицания традиции и ниспровержения авторитетов, тогда как в действительности мы буквально с первых шагов, с юношески-наивной декларации 1989 года, присягали традиции на верность — только не той традиции, которая Быкову мила, не либерально-советской (которая сама по себе довольно узка, а Быков еще и внутри нее признаёт лишь одну ветвь), а неподцензурной традиции 1950-80-х во всей ее широте.

Но я, собственно, хотел сказать другое. Коллега Быков уже не в первый раз замечает, что со столь скромными литературными дарованиями, как мои, не следовало бы заниматься организацией литературного процесса. Литературные дарования мои, может быть, и скромны — но среди примерно двухсот стихотворных сборников, выпущенных моим издательством, моей книги нет, по собственной инициативе я свои стихи никаким изданиям не предлагаю, да и от чужих инициатив обычно отказываюсь. Впрочем, существенно не это. Представляется — и есть смысл это отчетливо проговорить, — что для работы литературтрегера требуются особые личные и профессиональные качества, которыми литератор может обладать, а может не обладать, и с масштабом его литературных дарований это прямо не связано. Главным образом, литературтрегер обязан уметь слышать другие голоса, непохожие на его собственный, иметь развитый аппарат различения этих голосов, попросту любить и понимать других авторов. Не хочется переводить этот вопрос в модальность самооправдания, но, к примеру сказать, вот авторы, чьи книги более чем трижды выходили в моем издательстве (т.е. тем самым материально засвидетельствовано, что на их месте в современной поэзии я настаиваю): Наталья Горбаневская, Нина Искренко, Андрей Сен-Сеньков; излишне говорить, что общего между ними (и, тем более, между их стихами и моими) — ничего. Коллега Быков, к сожалению, обладает противоположным свойством: любые голоса, лежащие за пределами определенного узкого диапазона, для него принципиально неразличимы («Все эти стихи неотличимы, их запросто могла бы написать одна Гатина, или одна Токарева, или одна Стародубцева», — пишет он всё в той же давней статье, и это вполне характерно, поскольку Дина Гатина, Яна Токарева и Наталия Стародубцева друг друга, в общем, не напоминают ничем, кроме своей непринадлежности к той линии русского стиха, к которой принадлежит сам Быков). Что же касается голосов, которые Быкову слышны, то мне вот сейчас некогда искать специально, но какие-то имена, в разное время называвшиеся им в качестве самых ярких и интересных, я помню: Ольга Родионова, к примеру, или Диана Эфендиева. В данном случае совершенно неважно, что я думаю об этих авторах, — но не подлежит никакому сомнению, что возможности Дмитрия Быкова, будь то финансовые или чисто пропагандистские, неизмеримо превышают мои. Отчего же, спрашивается в задаче, эти имена до сих пор не знамениты, отчего публикаций этих авторов в заметных изданиях практически нет? Отчего в Москве не изданы их книги — может быть, коллеге Быкову жалко отстегнуть от своих многочисленных литературных премий и журналистских гонораров 500 баксов? Или всё дело в том, что судьба собственных сочинений все-таки волнует коллегу Быкова гораздо больше? Стоит ли, в таком случае, требовать от литературтрегера, чтобы он был большим писателем, если от любви большого писателя другим авторам, в общем и целом, ни горячо ни холодно?

На этот раз из Алма-Аты. Забавно, что по дороге в Красноярск я встретил в аэропорту Домодедово литературоведа Юрия Орлицкого, а по дороге в Алма-Ату — издателя Дмитрия Боченкова: какая-то прямо-таки эра путешествий. Подробнее про алмаатинские дебаты чуть позже.

1. Парное выступление Андрея Родионова a_rodionoff и Тимура Кибирова, по окончании которого девушка из зала задала поэту Родионову вопрос: «Когда Вы читали стихи, мне всё время казалось, что Вы бьёте меня по лицу. Скажите, Вам когда-нибудь приходилось бить женщину?» Заметно озадаченный Родионов, подумав, сказал: «Ну, специально женщину, наверно, нет», а Кибиров заметил, что от таких вопросов другому поэту недолго и от зависти умереть.
2. Полуторачасовая частная беседа с Линор Горалик snorapp о точках невозврата в личной и национальной истории и о том, что свойственная обычному человеку неистребимая надежда на лучшее, на то, что как-нибудь всё обойдется и утрясется, увы, оказывается самым мощным из действующих поведенческих регулятивов — в том числе и потому, что в статистически значимом количестве случаев она-то и срабатывает (из евреев, покорно отправлявшихся в Освенцим, некоторые выжили; из восставших Варшавского гетто не выжил практически никто).
3. Интервью, взятое у меня студенческим телевидением отделения журналистики местного университета и начинавшееся цитатой из статьи в Википедии: «Вас нередко обвиняют в графомании».

Андрей Сен-Сеньков sensensen рассказывает, что во время своей недавней поездки в США беседовал с тамошними литературными людьми (видимо, из Dalkey Archive Press), поминавшими свой приезд в Россию года три назад. В ответ на вопрос Андрея, с кем они при этом общались, американские люди затруднились с именами и фамилиями, но зато сказали: «У этого поэта и издателя были такие высокие-высокие сапоги». И всё сразу стало ясно.

* Последняя итерация моего общения с поэтом Воденниковым: поэт Воденников сказал, что он платит за всё собственным потом и кровью, а я сказал, что кровь и пот, как ни странно, есть не только у него.
* Мой пассаж (после фразы о том, что альтернатива между «башней из слоновой кости» и интеграцией поэзии в мир шоу-бизнеса — ложная) о том, что поэзия должна прокладывать себе дорогу в университет.
* Последняя реплика Дениса Веселова из «Азбуки», ответившего наконец на серию моих нападок: ОК, составляй поэтическую антологию — мы ее напечатаем. (Примериваюсь поймать Дениса на слове — тем более что, как ни странно, в 1994 году нечто подобное уже случилось: московское представительство «Северо-Запада», которым он тогда заведовал, оплатило подготовленное мной издание книжки Всеволода Зельченко.)

Ужасно трогательно, как на "Эхе Москвы" зачитывают Владимиру Вишневскому кусок про него из моей заметки в Википедии — обрывая перед тем, как заходит речь об авторском жанре как способе перехода в массовую литературу. Ну, и дальше там всякие забавные его объяснения.