Dmitry Kuz'min / Дмитрий Кузьмин

У Марата Гельмана обсуждают, не следует ли учредить какую-нибудь ещё поэтическую премию. В дискуссии много забавного: какие-то никому не ведомые личности кричат, что всё куплено, а подлинные таланты прозябают в неизвестности, критик Бавильский, изнемогая, расчёсывает свои папулы и пустулы, а промежду всего прочего Мария Ватутина zimina предлагает «учредить премию, ограниченную возрастом, но только второй половины жизни», потому что «на всех углах премии для авторов до 30-ти», в то время как «на самые крутые премии добросовестному поэту расчитывать трудно». И тут, конечно, вспоминается старая ламентация Михаила Павловича Нилина о необходимости премии «Эндшпиль» — но не только. Потому что по меньшей мере в одном развороте такая премия непременно старшему автору может иметь отчётливый смысл — и мы в своё время с Ксенией Маренниковой много эту идею обсуждали. Это премия, которая присуждалась бы достаточно широким жюри, полностью составленным из поэтов младшего поколения (условно говоря, до 30), авторам, которые для них важны, интересны, в наибольшей степени повлияли на их становление. Потому что, как я уже много раз писал, именно так и происходит в культуре на самом деле: следующие поколения выбирают, что из созданного старшими товарищами живо и по-прежнему ново, а что подлежит сдаче в архив. К пермским проектам Марата это всё отношения не имеет, а так — на полном серьёзе было бы любопытно такой проект запустить.

Вечером на Покровке встретил Константина Богомолова — самого, может быть, талантливого питомца студии Ольги Татариновой начала 1990-х годов (тексты, которые он сочинял в 17-летнем примерно возрасте, см. здесь). Причём я-то его не узнал, а он меня узнал, окликнул и спросил телефон, сказав, что хотел бы, возможно, как-то восстановить своё участие в процессе. Сказал, что занимается теперь театром. На радостях я, вернувшись домой, пробил его в Гугле — и оказалось, что театром-то он занимается всерьёз. Всё опять к тому, как скверно, что о жизни соседних видов искусства у большинства из нас представления самые смутные.

Случайно встретить в позднем поезде метро Павла Крючкова из «Нового мира» было нехитро. Но вот когда оказалось, что третьим рядом с нами в том же проходе стоит неведомый юноша с раскрытой книгой статей Михаила Айзенберга,— тут уже пришлось подумать, что это не котельная, а какая-то Сорбонна.

Сегодня после чуть ли не месяца разных глупых проволóчек (связанных с тем, что я в кои веки попытался расплатиться с типографией по всем формальным правилам бухгалтерии) наконец вышли две новые книги в серии «Поколение», выпускаемой (напоминаю на всякий случай, а то тут недавно был прецедент) совместно с Премией «Дебют»:

• Александр Авербух alex_on. Встречный свет: Первая книга стихов.
• Алексей Порвин porvin. Темнота бела: Первая книга стихов.



Книжки поддаются заказу почтой по территории России с соответствующей страницы.

Среди множества явлений окружающего мира, остающихся для меня загадкой, есть и вот какое: человек, который сперва пишет о некоем журнале «Вздох» (вернее, о его презентации) дословно следующее (грамматика и орфография оригинала): авторы не проявили себя ни то что бы в оригинальности, но и в элементарном «ученичестве». В связи с этим, указания на фамилии не представляют никакого из себя интереса. Были еще только попытки писать под Бродского, даже проскользнуло что-то под Мандельштама, строчки под хайку, односложные размеры, верлибры, отдавать предпочтение голому речитативу и т. д. <...> у поэтов данного круга есть что-то напоминающее единый стиль: направленность на полное отрицание накопленного опыта русского стихосложения, использование в основном единого лексического пласта (нецензурная лексика; описание половых проблем, в том числе однополых, онанизма, а так же периода менструации и т. д.), частое обращение к теме детства (в основном, сложного, но не как у Бориса Рыжего – трагически счастливого трудного, а полного извращения) и т. д. и т. п. — а потом как ни в чём не бывало присылает в этот журнал собственный материал для публикации. И не какой-нибудь, а похвальную статью об одном из поэтов, участвовавших в той самой презентации («указания на фамилии не представляют никакого из себя интереса»).

Идучи вдоль по улице Восстания (resp. подъезжая к сией станции), рядом со мной остановился небольшой джип, и человек с седеющими волосами до плеч, европеоидной расы, однако с полным ртом золотых зубов, поинтересовался у меня: «Молодой человек, Вы, случаем, не из Москвы?» Глупо было бы отрицать. Тогда человек с золотыми зубами задал второй вопрос: «Это не Вы ли про современную поэзию выступали — у Ерофеева там и вообще по телевидению?» Тут можно было бы отпереться, но я не стал. «Такой перст судьбы! — промолвил человек с золотыми зубами, широко улыбаясь. — А у меня сын — виолончелист, с Ростроповичем и всё такое». «Это гораздо лучше», — заметил я, готовясь к худшему, в то время как джиповладелец потянул к себе с заднего сиденья пухлый файлер. Извлечённая оттуда книжка под названием «Мысли мирархиста» за подписью Андрей Иванов-Шаповал перекочевала ко мне. На контртитуле изображён 23-летний автор в обнимку с бюстом Есенина, а далее следуют размышления о необходимости вернуть дореформенную орфографию, воображаемые диалоги с Бродским («Сыграй Баха, Андрей, сыграй Баха...») и наконец собственные стихи, из которых для примера можно взять самое лаконичное сочинение:

* * *

Я стал задумчивее прежнего
Тебя по-прежнему
                      всё нежную
Сижу, и жду я
                      как всегда!
Лишь внезапно слёзы
                      режут глаза!

Не успев убрать в сумку ценное приобретение, я вышел на площадь Восстания, где группа уличных музыкантов лабала нечто рок-н-рольное. От группы отделилась Юлия Беломлинская и, не говоря ни слова, подошла ко мне с ладонями, сложенными лодочкой. Я попытался одну из них поцеловать, но Юля строго сказала: «Это шляпа». Я выгреб из кармана неубедительную горстку мелочи и на всякий случай положил не в шляпу, а в лежавший перед музыкантами гитарный кофр. Юля посмотрела на меня неодобрительно. У меня больше нет мелких денег, только 500 рублей, сказал я. «Ну так что ж, мы тебе сыграем пять песен — ты же никуда не ходишь, так вот и послушаешь», — ответила Юля бескомпромиссно. Я промямлил нечто неопределённое, и Юлия Беломлинская отвернулась от меня и, не сказав более ни слова, пошла прочь.

Из парижского визита к Наталье Горбаневской (помимо «печёнки по-горбаневски», которой нас употчевала Н.Г., не упустив заметить, что, собственно говоря, первоначально этому рецепту её научила Людмила Улицкая) запомнились два момента. Во-первых, как она стала листать последний выпуск «Воздуха» и, дойдя в нём до мордовского четвероевангелия Сергея Завьялова, вдруг чуть ли не закричала: «Как замечательно! Как мне нравится! Я не знаю, кто это, но обязательно ему передайте!». А во-вторых, история про один польский перевод. Целиком я её не воспроизведу, но финальный пируэт заключался в том, что, по мнению Н. Г., её стихотворению пожар, то бишь переводческая ошибка, способствовал много к украшенью: в оригинале имелось упоминание «давних радостей консерватóрских», а в переводе Адама Поморского обнаружился на этом месте «konserwatywno-liberalny antyk» — и Н. Г., обнаружив это расхождение в вёрстке своего двуязычного сборника, радостно подписала его в печать.

К слову сказать, вот это соединение консервативного и либерального начал в единое двухголовое чудовище-врага (хотя Поморский, возможно, имеет в виду специфический концепт «консервативного либерализма», хорошо представленный в польской политике и политологии) — характерная черта советского образа мыслей в наиболее гнусном тоталитарном изводе («право-левая оппозиция», коминтерновский тезис «социал-демократы = фашисты» и т. п.). В этом месте хотелось бы передать особый привет Кириллу Медведеву, сообщившему тут на днях, что «неподцензурная поэзия» «стала именно “правой”, консервативной реакцией на советскую поэзию, несшую в себе хоть и глубоко коррумпированные и искажённые, но всё же левые, радикально-демократические основания». И то сказать: ради такого простого вывода не стоило городить огород с выяснением, кто вернее левой идее — Адорно или ситуационисты: разумеется, Алексей Сурков с Егором Исаевым.

Из поэмы «Художник в старости»
(«Воздух», 2009, №1-2, в печати)

Жизнь – милая возлюбленная смерти,
но не единственная и не самая хорошая,
ну, не такая, ну, ради кого, чтоб встретиться
с ней, всё бросают и с перекошенною рожей
бегут обнять, достать хоть в шею поцелуем,
и нет возможности ее измерить,
ту страсть, которая так тошно
с мозгами нашими балует.

Отдаленные созвучья смерть связывают с жизнью вроде,
но только вроде, а не с самою ею.
Мучительной задача выглядит. Природе
не надо подражать, но и идею
нельзя считать серьезным для любви предлогом.
Мучительно все то, что я имею,
как мишка, вывалившийся из берлоги
и очутившийся на огороде.


Прощание в храме Косьмы и Дамиана (Столешников пер., 2)
23 июня, вторник, 10.00

Какие всё-таки смешные и трогательные эти персонажи — Топоров с Бавильским! Раз невзлюбив — расчёсывают себе, бедные, это место до самой своей бледно-зелёной кровищи. Прошлый раз закончился конфузом — ничего страшного, «клевещите, что-нибудь останется». На сей раз бывшему переводчику Топорову не понравился мой перевод двустишия Паунда. И он его, стало быть, ругает.

Делает при этом два открытия. Во-первых, что

у Паунда, вообще-то, длинное стихотворение «На станции метро», но редактор журнала «Воздух» извлёк из него две строки, чтобы получилось как бы хокку.

Это вздор: две строки из длинного стихотворения «На станции метро» извлёк сам Паунд (и сам же подробно объяснил, в чём соль таких «стихотворений на один образ» — “one image poem”). Во-вторых, что

ключевое, пусть и не применённое Паундом, слово в этом двустишии — «эскалатор». Оно сцепляет метафору. Это его, эскалатор, идущий на спуск, поэт, глядя снизу вверх, и сравнивает с суком.

Это очень интересное наблюдение, если не считать того несущественного обстоятельства, что есть ещё и авторский комментарий Паунда к собственному стихотворению, в котором ясно сказано:

I got out of a "metro" train at La Concorde, and saw suddenly a beautiful face, and then another and another, and then a beautiful child’s face, and then another beautiful woman, and I tried all that day to find words for what this had meant to me, and I could not find any words that seemed to me worthy, or as lovely as that sudden emotion.

— никакого эскалатора, просто станционная платформа. В каком году установлен эскалатор на станции Concorde — вопрос для отдельного исследования (первый эскалатор появился в парижском метро в 1909 году, за два года до паундовского стихотворения), но догадка эта посетила Топорова не первым — более того, у его предшественника в этом отношении, швейцарского парфюмера, занимающегося созданием ароматов по мотивам знаменитых стихотворений, хватило ума не только додуматься до неё, но и затем отказаться: Паунд пишет не про эскалатор, а про метафизическое переживание мгновенного (дважды повторенное sudden в автокомментарии): проступание, проявление индивидуального, значимого, эмоционально нагруженного из подземельной тьмы.

При всём том г. Топорову не стоило бы так подставляться. Разбирая чужие стихи или прозу, он, не будучи ни поэтом, ни прозаиком, находится в относительной безопасности. Но переводы-то у него когда-то были и свои. В частности, на его совести без малого 500-страничное надругательство над Уистеном Оденом. В хрестоматийном стихотворении «Памяти Йейтса», к примеру, на месте простого и ясного

The mercury sank in the mouth of the dying day.
O all the instruments agree
The day of his death was a dark cold day.

находим разухабистое:

Ртуть гремела вниз во рту умирающего дня.
О, согласно любой механике,
День его смерти был тёмным холодным днём.

— кто опознает в этом грохоте ртути падение термометра и кто поймёт, что загадочная «механика» заместила совершенно очевидное «согласно всем приборам»? В не менее хрестоматийном «Блюзе у римской стены» на месте концовки —

When I'm a veteran with only one eye
I shall do nothing but look at the sky.

(просто и ясно: когда-нибудь я стану одноглазым ветераном — ничего не буду делать, только глядеть в небо) — имеем в переводе не менее разухабистое:

Выклюют глаз мне парфянской стрелой —
Сразу же в Небо уставлю второй.

— в том, видимо, смысле, что уж если в один глаз попала стрела, то жертва помирает на месте. И т. д. и т.п. ad infinitum. И это махровое жульё будет учить меня, как правильно ковырять в носу?

Деликатные люди изумляются в подзамочном режиме, а я не могу не поделиться с общественностью. Вот тут выпускница Литературного института, пишущая вот такие стихи:

( первое четверостишие диплома )

— многословно обижается, что ей поставили четвёрку за дипломную работу, как и выпускнице, пишущей такие стихи:

( первое стихотворение диплома )

— а не пятёрку, как выпускнице, пишущей такие стихи:

( первое четверостишие диплома )

А вы говорите — премия «Дебют» кого-то там сбивает с пути истинного.

Одновременно с началом выступления Александра Скидана, открывавшего литературную программу в новом московском кафе «ExLibris», грянула короткая летняя гроза. А вскоре после того, как она миновала, в кафе вошла сплоченная делегация леворадикальных интеллектуалов, по всей видимости, пережидавших её где-то на подступах. И хозяин заведения вместе с официанткой бросился носить для них дополнительные стулья.

В ответ на мой демарш по поводу интервью с ним Борис Иванович Иванов заявляет, что никакой конфронтации в виду не имел, а Бавильский со своими подельниками его втёмную подставил. В чём, собственно, изначально не было сомнений.

Смешно и поучительно вот что. Леворадикальная критика (в лице Павла Арсеньева) предъявляет к современной словесности основную претензию следующего содержания: Литература и иные сферы символического производства понимаются как замкнутые на себя системы, как поле игры произвольных различий, где само высказывание характеризуется не столько тем, что оно выражает или могло бы выражать, сколько тем как оно соотносится с предыдущими прецедентами (статья «Бюрократия кода», альманах «Транслит», № 4). Этим самым она ровным счётом воспроизводит претензию правоконсервативной критики (в лице профессора Шайтанова и его свиты), без конца твердящей про то, что «буквально все “новое” в устах апологетов приобретает автоматически положительную коннотацию» и что проклятые авангардисты-постмодернисты всё свели к формальному эксперименту.

А у нас-то речь идёт всю дорогу о том, что «Искусство — это равновеликий науке способ познания и освоения действительности, будь то мир вокруг нас или мир внутри нас. Потому и является императивом искусства ... именно создание нового ... Вселенная искусства расширяется, и в пределе ничто не должно остаться обойденным. А то, что уже познано и освоено, остается при нас», что «всякий существенный эксперимент в существе своем есть нечто гораздо большее, чем просто эксперимент, а именно: поиск жизнеспособных модусов конкретного человечьего бытия», и т. д., и т. п. Более того, даже и неспособность потребителя (и предстательствующего за него люмпен-литератора) считывать антропологическое измерение в многомерном тексте уже неоднократно становилась предметом рефлексии, да вот буквально только что Григорий Дашевский мимоходом констатировал этот конфликт плоского и объёмного (в его терминологии — внутреннего и внешнего).

ИГРА

Я был Сталин, он — Берия,
Паша был Мандельштам.
«Ну что, товарищ Сталин?»
«Репрессировать, товарищ Берия!»
И тогда Илья дал со всей силы
Мандельштаму книгой по голове.


Перевод с английского
( оригинал )

Каждый день в Москве проходит несколько поэтических вечеров, каждый из которых по-своему интересен. Самые разные авторы выступают со своими стихами – но вот до того, чтобы поговорить о них, обсудить, чем эти стихи замечательны и каково их место на карте русской поэзии, дело обычно не доходит. А многим это было бы интересно – и особенно молодым поэтам, принадлежащим к новому поколению, еще только формирующему свой взгляд на современную словесность.

В интересах этого поколения – и всякого подготовленного читателя (включая самих поэтов), которому хотелось бы знакомиться не только с творчеством ныне действующих авторов, но и с их взглядами на общие принципы письма и частную реальность сегодняшнего стиха, – мы, поэт и критик Кирилл Корчагин и критик и поэт Мария Скаф, при содействии Виртуальной студии портала «Новая литературная карта России» открываем в гостеприимных стенах нового московского кафе «Ex Libris» новый цикл литературных встреч «Они разговаривают».

Каждая встреча будет включать в себя выступление поэта со стихами и его общение с аудиторией: ответы на вопросы ведущих, присутствующих слушателей, а также другие вопросы, заранее заданные в Интернете. Ведущие программы или приглашенные эксперты своими выступлениями очерчивают проблемный горизонт беседы. В заключение гость программы и все желающие оставляют на память о вечере совместный автограф в коллекцию кафе «Ex Libris»!

Первая встреча состоится в субботу, 13 июня, в 19 часов. Гостем «Ex Libris'а» будет поэт и критик Александр Скидан.

Кафе «Ex Libris» расположено по адресу Бобров переулок, дом 6 (в двух минутах от станции метро «Тургеневская»/«Чистые пруды», во дворе Библиотеки имени Тургенева).

Не первый раз замечаю, что обострённое внимание к моей скромной персоне сочетается у граждан с клиническим идиотизмом. Вот вывесил я давеча перевод стихотворения Эзры Паунда, в котором фигурирует «девушка безгрудая» (a maid with no breasts). И тут же находится болван, сообщающий, что «Девушка безгрудая — это у г. Кузьмина оговорка по Фрейду».

Сообщают о журнале «Литературный Башкортостан», просят довести до сведения мировой общественности. В первом номере журнала — стихи главного редактора под рубрикой «Авангардная лирика». Одно начинается так:

Это было не слышно, когда было рано.
Тонко-тонко кричали валы.
Мы ссыпали с челов пыль на ветер Корана,
напрягаясь глазами из мглы.

А другое — так:

Не слышен голос из пространства.
Уже затихла к ночи ночь.
Мы запивали гегельянство
стаканом из последних мочь.

На главной странице сайта сказано: «Редакция не несет ответственности за содержание материалов».

НЬЮ-ЙОРК

Моя столица, о моя любимая, о белая!
                  Ты, нежная,
Услышь! Услышь меня, и душу я в тебя вдохну
Нежнейшей дудочкою тростниковою, – внемли!

Да, знаю, я совсем сошёл с ума,
Здесь миллион людей, озлобленных торговлей, –
Какая девушка, куда там!
И флейте не обучен я, да у меня её и нет.

Моя столица, о моя любимая,
ты девушка безгрудая,
нежнее серебристой флейты.
Услышь меня, внемли мне!
И душу я в тебя вдохну,
и будешь ты жить вечно.


Оригинал
( Пара пояснений )

Издание «Частный корреспондент» опубликовало интервью с Борисом Ивановичем Ивановым относительно последних событий вокруг Премии Андрея Белого. В этом интервью в качестве одной из причин конфликта названо то, что «временные уходить не захотели» — речь идёт персонально об Анатолии Барзахе и обо мне, которых отцы-основатели желали отправить в отставку, в то время как остальные члены Комитета против такой отставки возражали. Данное заявление господина Иванова я расцениваю как ложь — хотя бы уж потому, что коллега Барзах одновременно с первомайским заявлением остальных участников конфликта подал в отставку. Речь же в ходе конфликта шла о том, что господа Иванов и Останин не вправе увольнять членов Комитета и принимать в него новых своим единоличным решением, не спросясь остальных участников. Я, как и Анатолий, не цепляюсь ни за какие должности и привилегии — у меня их более чем достаточно. Однако при возникновении конфликтной ситуации в мае я не счёл себя вправе умыть руки и сделать вид, что меня эта ситуация не касается. Я потратил достаточно времени и эмоций на эту историю, включая и поиск формата, в котором оказался возможен сложившийся в итоге компромисс. Однако в условия компромисса не входила перспектива дальнейших хамских заявлений со стороны его участников. Поэтому я настоящим заявляю о своём выходе из состава Комитета Премии Андрея Белого.

In a Station of the Metro

The apparition of these faces in the crowd;
Petals on a wet, black bough.

Это очень известное, хотя и очень маленькое стихотворение. Написано оно в 1912-м — характерным для ранней стадии становления современной миниатюры способом последовательного вычёркивания (в первоначальной версии было 30 строк), опубликовано годом позже. Я его перевёл в 2002 году для перевода статьи одного американского японца о современном хайку (статья, кстати, отличная, по-моему), напечатал эту статью в альманахе «Тритон» и забыл об этом (в том числе и в книжку включить забыл). Между тем случай не так-то и прост.

Известные мне переводы распадаются на две группы. Одни переводчики не считают, что crowd — bough — это рифма:

Видение этих лиц в толпе;
Лепестки на влажном черном суку.

(Р. Пищалов) – практически подстрочник

Внезапно появление в толпе этих лиц;
Лепестки на черной от влаги ветке.

(М. Гунин)

Расплывчатые пятна лиц в толпе;
цветы на мокрой, черной ветке.

(А. Андреев)

Эти лица вдруг возникают в толпе,
как лепестки на мокрой черной ветке.

(А. Пустогаров) — это неверно в принципе, потому что без «как» Паунд обошёлся целенаправленно.

Другие — не только считают, но и считают своим долгом обозначить это со всей ясностью:

О, лица в призрачной подсветке;
Листва на мокрой черной ветке.

(В. Гандельсман)

Видение тех лиц в подземной клетке:
Соцветья на промокшей ветке.

(С. Квиткин)

В толпе безликой появились эти лица —
На черной влажной ветке листья.

(Я. Пробштейн)

Очень характерно, что переводчики второй группы и по содержанию находят оригинал недостаточно поэтичным и стремятся этой самой поэзии покойному Паунду добавить: так появляются «призрачная подсветка», «подземная клетка» и «безликая толпа». Собственно, Владимир Гандельсман насчёт добавить поэтичности так и говорит открытым текстом (хотя для его прилагательного «призрачный» некоторое основание в подлиннике всё-таки есть, а уж для «клетки» или «безликости» — никакого).

Я же полагаю, что поэзии в переводе должно быть, по возможности, ровно столько, сколько в оригинале. В том числе и рифмы — примерно столько в русском тексте, сколько в английском (тут, конечно, можно открыть дискуссию о том, что мера точности/неточности рифмы в русском и английском стихе различна; это само по себе верно, но тогда уж надо говорить и о том, что рифма — феномен позиционный, и сколь угодно неточная рифма, в целом, опознаётся как рифма благодаря рифменному ожиданию, тогда как в дисметрическом стихотворении вызывающей длины, созданном юным авангардистом в 1912 году, наличие рифмы отнюдь не постулировано). As a result, мой перевод выглядит так:

Эти лица, проступающие из толпы.
На мокрой, черной ветке цветы.

На что — помимо созвучия толпы — цветы, характер которого (рифма или нет?) неочевиден и тем соответствует подлиннику, в котором фокус ровно в том, что неясно: уподобляются ли эти лица этим цветам или как бы не вполне, — тут следует, на мой взгляд, обратить внимание?( Read more... )